Вспоминая певца нищей, вороватой России, хочется пустить слезу от осознания того факта, что даже спустя многие годы ничего кардинально не изменилось. Михаил Салтыков-Щедрин - один из тех, кто не только заметил вечную боль русского народа, но и отразил ее в своих произведениях. Битого жизнью сатирика сегодня стоит достать из запыленных хранилищ памяти. Хотя бы и для того, чтобы понять все это снова.
Со школьной программы Салтыков-Щедрин запомнился немногим. Сатирический жанр гораздо проще освещать с позиций нетленного Чехова, в котором другая боль и другая простота. А на XIX век и без Салтыкова-Щедрина приходится много прекрасных писателей. Между тем Михаил Евграфович - один из немногих людей, кто показал нам даже не тогдашнюю жизнь, а жизнь сегодняшнюю, ее точное отражение. Прошло более ста лет, но ключевые моменты так и не изменились.
Любой цитатой из творчества Салтыков-Щедрин обнажает всю суть российского бытия, как оно есть. Воруют? А как же! Браки по расчету? Сплошь и рядом. Притом типично чеховская грустная ухмылка в творчестве писателя отсутствует напрочь. Михаил Евграфович берет не показательным вольнодумством, не отравленным реализмом Достоевского. Пафос - главный инструмент сатирика. Возводящаяся в степень абсурдности реальность - таков мир безумного художника. От канцелярского мира, где человеческие чувства уступают место тупому и упрямому пожиранию денежной массы, до мира бедных, где мужики с грубой наивностью вверяются своим свиноподобным хозяевам, потому что жить по-другому уже не умеют. Везде одно. Глупость, лицемерие, упрямство.
Салтыкова-Щедрина не стоит читать тем, кто погружается слишком глубоко. От такой реальности нужно хотя бы частично абстрагироваться. Иначе можно сойти с ума. Юмористический подход писателя к проблеме, легкий слог и беспредельная пафосность ситуаций не спасают. Подумайте о том, что хотя бы часть этого безумия - горькая правда, и вам станет тошно. Юмор в сатире вообще зачастую уступает фанатичному бичеванию порока - этим сатира отличается от любого другого комедийного жанра.
Писатель не понаслышке знал, о чем он пишет. Сосланный в Вятку за вольнодумие, он узнал провинциальную жизнь, как есть. Горький опыт чиновника при канцелярии, который еще описал в самых своих зловещих книгах Франц Кафка, дал Салтыкову-Щедрину возможность заглянуть за грань хрупкого благополучия. Частые командировки, картины неприхотливого русского быта - там родились идеи многих поздних рассказов и зарисовок. Полнота жизненного опыта писателя потом преобразилась в "Историю одного города", "Дикого помещика" и другие сатирически-жестокие рассказы и повести.
Градации безумия у Салтыкова-Щедрина вполне органично чередуются. Стоит взять хотя бы "Историю одного города", которую впору вообще считать квинтеэссенцией мрака и абсурда. От правителя с заводным органчиком вместо головы (шедевральная метафора тупости) вплоть до города, неожиданно стертого из самой истории мироздания. Здесь и без того зловещая образность приобретает жуткий характер. Клоуны тоже были изначально созданы для того, чтобы смеяться над ними. Но и в пантеоне ужасов клоуны сумели занять свое место...
Так причудливо юмор в произведениях писателя переплетается с поистине пророческими знамениями и картинами, достойными кисти какого-нибудь безумного Пикассо. Но зачем все это? Не затем ли, чтобы мы лучше все поняли, чтобы услышали этот крик отчаяния, скрывающийся за улыбкой. Так делал Гоголь, так делали многие и до и после. Так делают и сейчас. Но градус абсурда в сочетании с бескомпромиссной и вопиющей правдой - это действительно сильно. И здесь уже не будет писателей, равных Салтыкову-Щедрину.
Не каждому из нас достанет смелости взглянуть правде в лицо. Кто-то предпочтет бежать в мир грез, кто-то скроет неловкость грубой шуткой. Но в каждом действии, в каждом жесте все равно будет проглядывать неприглядная истина. Писатели зачастую избирают второй путь. Эскаписты - первый. Салтыков-Щедрин смеется на страницах своих рассказов, и в смехе этом больше горечи, чем в любой жалобе. Можно ли принять такой порядок вещей? Как его можно изменить? Каждый находит свой путь, и тот, кто нашел его, может спастись.
Может, Салтыков-Щедрин и спасся.