Вообще ее было довольно много. Куда ни плюнь - везде Марья Гавриловна. И если бы не простоватая забавность, она бы раздражала не только первый этаж, но и второй, на котором ежедневно наводила порядок. Марья Гавриловна работала уборщицей в нашем серьезном учреждении. И прозвище у нее было - "Гаврюша."
Гаврюше было 68, но (редчайший случай!) она утверждала, что "семьдесят второй годок пошел." Прибавляя себе возраст, Марья Гавриловна рассчитывала на восторг и удивление:"Да ладно! Вам больше 65 никак не дашь!" И, согласитесь, это существенная разница - в 68 выглядеть на 65 или на такой же возраст в 72 года! Одним словом, Гаврюша была еще та кокетка.
Она мыла наш, второй этаж, а на первом имелась своя уборщица, но между женщинами крепкого мира не было. Вечно спорили у кого "швабра длиннее да тряпка мокрее." Техничке первого этажа казалось, что "Машка" меньше работает, а "плотют" им одинаково. Некоторая справедливость в этом присутствовала: первый этаж принимал посетителей, а мы, в основном, занимались "бумажками."
Зато Марье Гавриловне выпала большая ответственность: именно на втором этаже располагался кабинет, нашего "самого главного начальника." Невероятно харизматичный, 45-летний мужчина, в прошлом боевой офицер, привлекал внимание многих женщин. И сердце нашей Марьи Гавриловны билось к нему неровно. Для уборки его кабинета, она имела отдельное ведро, тряпки и особые средства для наведения чистоты. Говорила:"Не вашими же погаными мыть у такого человека!"
И хотя уборка происходила исключительно в отсутствие начальника, Марья Гавриловна непременно прихорашивалась у большого зеркала в туалете: выправляла кудерки из-под платочка и даже подводила губки помадой. У нее сам собою проступал прямо-таки девичий румянец.
Нам она признавалась:"Ох, как войду в кабинет Самого, руки-ноги отымаются, к сердцу колотье подступает. Хочется мне его, голубчика, чистотой порадовать, а вода из ведра рекой проливается, горшки с цветами от усердия сами собой падают. Беда! Зато он мне записки пишет."
"Не может быть!"- открывали мы рты. Гаврюша победно вынимала откуда-то из грудей аккуратно сложенный листок бумаги. Четким почерком начальника там было написано:"Уважаемая, Марья Гавриловна. Убедительно запрещаю касаться любых предметов в кабинете. Довольствуйтесь полами, пожалуйста. Надеюсь хоть их вам порушить не удастся." С юмором был у нас начальник.
Это он ей написал после того, как Марья Гавриловна, в который раз "разобрала на части" рамку с фотографией его любимой дочери. Мы подозревали, что не только "любовный восторг" подводил Марью Гавриловну, но и артритные пальцы. Сами мы ей через день кричали:"У нас мыть не надо. Не натоптали!"
Ее неравнодушие к начальнику не казалось нам чересчур смешным. Не выпало на долю Марьи ни жизни сытой, легкой, ни любви. А тут целый подполковник запаса - красивый, умный, обходительный! И пусть даже не он сам, а лишь его кабинет, но ведь попал в руки Марьи Гавриловны, и она себя, может впервые, женщиной чувствовала. Грустно и светло.
Собственный муж Марьи (а замуж она была взята в 17 лет) помер на ее счастье. От пьянства. "Бывало наработаюсь на огороде, подою корову, а он очнется от самогона и давай меня туды- сюды валтузить. А наутро протрезвеет и глаза на лоб: синяки откуда?"
Мы поражались ее терпению. Женщина отвечала с некоторой гордостью за себя:"Перед людями, мамой с тятей стыдно было. Мы венчанные. Муж - государь, свекровь - государыня." Но как только "государь" скопытился, вдова взяла сына в охапку и в город уехала. Работала уборщицей в школе и в ней же ей комнатку выделили. Родители Марьи поднатужились и собрали деньжат на домик с огородом для дочери и внука.
"Я себя королевишной почуяла. Бывало намою пол, сяду перед телевизиром и семки грызу, а кожурки прямо на пол выплевываю!" - обводила нас Гаврюша торжествующим взором. Мы не сразу поняли, что это был своего рода "гимн сладкой свободе." В доме свекрови Марья ходила на цыпочках, жила с оглядкой. А в своем доме сидела хозяйкой и плевала на что желала. И никто ей был не указ.
Сын у Марьи Гавриловны не особенно удался. Ленив был. Молодой, а сутки через трое работал за грошики. Ему хватало, поскольку ел из маминого котла. И носки с кальсонами она ему покупала. Правда смирный был и ответку на материнский выговор не включал. "Я думала уважат, потому и молчит. Да вижу - ватки в ухи вкручиват, чтобы голоса моего не слышать. Паршивец!"
Ей хотелось, чтобы сын Федя женился на путной девахе: чтобы в руках все горело и в теле хлипкости не было. Такая встретилась. "Деваха" по имени Шура была крепкая и рослая. При желании Федю на руках могла носить. Может и носила. Но доподлинно известно, что одна огород весной и осенью вскапывала и куры с поросенком только на ней были. Ну и так, по мелочи - обед, постирушки, грядки.
Марья Гавриловна в тайне невесткой дорожила, но желала уважения и, чтобы все "по правилам" шло. "Ежели невестка свекровь бояться перестанет - земля перевернется! Знаю, что Федька без нее пропадет, но ей положено думать, что наоборот,"- облокотившись на швабру, философствовала Гаврюша. Нам лень было спорить до хрипоты, хотя мы все были рабынями собственных свекровок в той или иной степени.
А вообще Марья Гавриловна нашему этажу была очень полезна. Она обожала собирать информацию, подслушивая под кабинетами. Если в определенные часы пойти потихоньку по ее следу, непременно увидишь, как Гаврюша замерла, припав ухом к какой-то двери.
В руках алиби - тряпка. Если спалится - сразу начинает тереть ею во все стороны, изображая усердие. И ничего, что не на своем этаже. Бывало, что ее по лбу дверью стукали, но она не обижалась. Подслушивала Гаврюша и своих и чужих, но "великие секреты" второго (родного) этажа никому не сдавала, а с первого несла нам весточки-сплетни:"Танька Ив-на опять на диету села и в обед клизьму себе в тувалете ставит. А Андреевну полюбовник встречал после работы."
В повседневной жизни Марья Гавриловна виделась нам такой чистенькой, слегка в теле женщиной, которую старухой назвать - язык потерять. Ранней весной она освежала неизменную "химешку." Волосы мыла шампунем с добавлением синьки в особой пропорции (невестка ее этим заведовала). Седые кудерки получали легкое голубое сияние - синь неба сквозь густой иней.
Но я буквально ослепла, встретив Марью Гавриловну в выходной день после обеда. На ней было крепдешиновое платье одного цвета с глазами - ярко синее, в мелкий белый цветочек. С кружевным воротничком. С платьем очень гармонично смотрелись белоснежные носочки и туфельки с бантиком лишь с намеком на каблучок. В красноватых, натруженных руках женщины почему-то очень трогательно выглядела маленькая, синяя сумочка.
Завершал образ вязанный крючком белый, легкий беретик, украшенный аппликацией в виде нежной розы. И макияж был парадный - бровки подрисованы, щечки нарумянены, губки - ярким сердечком. Аж дыхание у меня сбилось от такой милоты. "А я на танцы иду,"- как-то по девичьи, очень застенчиво, выговорила Марьюшка, враз еще утратив несколько лет.
Оказалось, в нашем парке по выходным проводятся "взрослые танцы" и без Марьи Гавриловны не обходятся. Я поняла ее удовольствие и счастье и не стала задерживать, сказав от души:"Вы просто ладушка, Марья Гавриловна!"
Прошло еще года два и начала наша Гаврюша прибаливать. То спина отнимется, то нога "отстегнется." Ей даже уволиться советовали, но она заартачилась, честно "вспомнив" свой возраст:"Мне всего-то 70 исполнилось. Еще повоюю." И именно в этот период пришла в наш кабинет за советом:"Послушайте-ка. Невестка Шурка говорит, что в моем возрасте пора спать ложиться в дорогом белье!"
"С кем?" - тупо уточнили мы, сразу вообразив что-то кружевное и эротичное. Оказалось, речь не об интиме, а об успокоении, которое навсегда когда-нибудь наступает. Заалев лицом, Гаврюша позволила себе подробности: "Шурка моя болтат: "Помрете во сне, мама, в своих рейтузах на свободной резинке да без лифчика - то-то стыдоба!" Пора, гуторит спать ложиться подготовленной - в дорогом, приличном наборе, чтобы перед теми, кто обнаружит, не пришлось краснеть. Что подскажете?"
Мм-мм. Ну, если с этой точки зрения... Честно говоря, мы растерялись. Я ляпнула, что и днем помереть можно. Тогда уж постоянно нужно в "приличном наборе" находиться. На всякий случай. Марья Гавриловна головой помотала:"Не. Днем не помру. Я ж шебутливая, не сдамся. Вот во сне может подкрасться, костлявая. Так что днем подойдут рейтузы, в них тело дышит." Вскоре весь наш второй этаж узнал, что "перед моргом краснеть" Гаврюше не придется: комплект куплен.
... Марья Гавриловна до сих пор по земле бегает. Ладно, ходит с палочкой. Ей за восемьдесят. Надеюсь еще не один кружевной комплект успеет сносить наша Гаврюшенька.
Благодарю за прочтение. Пишите. Голосуйте. Подписывайтесь. Лина