"Люта, как преисподняя любовь...
Онан помнил хорошо, как привели Фамарь, ханаанеянку, в жены брату его, Иры. Закутана она была в бледно-голубую ткань, и показалась Онану, похожей на большой кокон бабочки. Ира, тощий, на своих худых длинных ногах припрыгивал вокруг неё и без конца утирал нос, на кончике которого повисала крупная капля пота. Ему не терпелось увести её в свой шатер. Когда возлегли за трапезу, Иуда, отец, приказал Фамарь обносить гостей чашей с вином. И тут Онан увидел девушку без голубого хитона. У него захватило дух, такая была она ладненькая! Тоненькая, гибкая, как пятилетка ливанского кедра, совсем не черная, видимо, родители берегли её, и она не была обуглена солнцем. Кожа её бархатилась, как кожица зрелого золотистого персика. Волосы, разобранные искусно на пряди, перевитые серебряной нитью, прихотливо покрывали её узкую спинку, змеясь черными тяжёлыми струйками по маленькой груди с кругленькими бархатными сосками, словно вызревший фундук(так и откусил бы!), выглядывавшими из прорези ткани, когда она нагибалась, и куда уже успел запустить нечаянно глаз свой – Онан, младший брат Иры. Фамарь розовела от каждого слова и взгляда, не поднимала глаз, затеняя их блеск мохнатой ресничной порослью.
- Такой сладкий финик и достанется этому козлу, братцу моему, чтоб ты сдох, вдруг неожиданно для себя подумал Онан, преодолевая непонятный озноб, и сразу устыдился этой своей злой мысли. Цепкий его глаз видел, как потел и краснел, мелко дрожа, Ира. Онан встал и вышел в ночь, ушел, стараясь не думать, что произойдет в шатре Иры, как только гости покинут застолье.
Утром, хоть солнце стояло уже высоко, Ира из шатра не показался. Наконец, пополудни они вышли. Фамарь еле передвигала ноги. Нежное её личико осунулось, глаза совсем утонули в черных зарослях ресниц и в синеве полукружий. Вот козел, глядя на довольное лицо брата, с остервенением думал Онан - закобелил девку. На следующий день отец отослал Онана в дальние загоны. И тот плюнув в сторону шатра старшего брата, со злобной радостью ушел, взвалив на спину мех с молодым вином.
Через шесть месяцев Онан возвратился домой. Он ожидал увидеть Фамарь с расползшимся станом, с округлившимся животом, наблюдая за овцами и видя, что с ними происходит после того, как самцы покрывают самок. Но Фамарь была такая же стройная и тонкая. Тело её не разбухло. Почему-то это обрадовало его. Вот, козел, злобно думал он о старшем брате, - не способен дать ей ребенка. Вот если б она была моей женой, я бы… Что "он бы", Онан не додумывал. Он чувствовал своё вдруг ожившее тело, которое при мысли о Фамарь горело, зудело, покрывалось мурашками и восставала непонятная ему сила, она рвала его изнутри, и он, не смущаясь, рисовал себе, как бы вонзался в плоть этой маленькой, без конца краснеющей, с потупленным взором – девушки - жены брата.
Как-то осенью мужчины отправились на заготовку хвороста. Ира сам не вернулся. Его принесли всего окровавленного, истерзанного медведем. Оглушенные случившимся, молча похоронили в пещере, задвинув камнем. Вечером Онан нашел Фамарь, сидящую на берегу реки. Широко раскрытыми глазами, полными слез, она следила за желтыми листьями, кружащимися у берега. Наконец, он увидел её глаза. Словно две чаши с вином. Глаза черного фиолета, умытые слезами, пристально смотрели на воду.
- Не плачь, - попросил он. Неужели ей жаль этого козла, братца моего, который даже охотиться не мог, как подобает мужику? Она смахнула прозрачные бусинки со щёк. И мягко улыбнулась ему, блеснул ряд белоснежных зубов, сердце Онана ухнуло и забухало в висках и пальцах…
А через некоторое время Иуда, отец, сказал Онану: Взойди к жене брата своего и восстанови семя брату твоему. Всё внутри Онана забликовало. Он ждал этого дня, надеясь, что так и будет.
... Утро, рассвет. Онан бодрствовал, его всего лихорадило. Как ни вертелся (хоть и сильно устал с вечера) - заснуть не мог. Опережая одну другой, лезли в голову разные мысли, словно полевки в амбар. Через три дня я войду к Фамарь… Почему так не спокойно мне, и сердце, будто там паук притаился и сосет, сосет... Интересно, как она вела себя, когда её покрывал... брат... мой? О! Скоро я войду в шатёр моего брата! О, Эли!... Онан, стараясь не разбудить младшего брата Шелу, потихоньку выбрался из летней кущи. Звёзды уже гасили свои платиновые улыбки, уступая небо розовато-золотой, нежной предутренней заре, которая робко рдея, словно легонько любопытничая, выглядывала из-за полога тёмных гор.
И настал день, когда он вошёл к Фамарь на ложе брата! Дрожа всем телом, долго смотрел на жену. Водил по голому её шелковому телу, издававшему нежный теплый запах нарда, шершавым пальцем. Чувствовал, как сокращаются мышцы её худенького животика, то напрягаясь, то расслабляясь. Наконец тело Фамарь прижалось к его, и сладостный стон разрезал тишину шатра. Она вскрикнула, и их молодые тела слились воедино, казалось вот-вот они достигнут гармонии души... Но после первой бурной радости, наступило какое-то опустошение. Онан без конца входил в жену, но чувство сытости не приходило. В голову лезли всякие "дурацкие мысли". Что-то меня грызет? Может, это ревность во мне, как ядовитый паук вьёт паутину? Ревность...ревность...ревность?! Да к кому мне её ревновать? Разве она - вся! - не на глазах моих? Да я за неё перережу горло каждому, как жертвенной овце... В детстве мама называла меня "сладчайший мой, нежнейший Она". И злости во мне нет. Я ведь добр! Неделю тому назад сосед-одолламитянин сорвался с огромного ореха, я помог ему и всю ночь нёс его в селение. Но вот Фамарь... Ну не сука ли? Бессмысленная ярость заливала Онана. Пока ты, Фамарь, извивалась лежала под этим козлом, братом моим, я страдал, знаешь ли ты, как я страдал?! Онан ощутил в себе жгучую волну ярости! И он нещадно стегал ни в чём неповинных овец, ведя их к колодцу на водопой. От неприязни к брату, темной и мучительной, он никак не мог избавить свою душу. Не отпускало. Он даже обильно стал потеть. Ополоскивая лицо ледяной водой, мужчина приходил в себя. Но не надолго. Светлая мысль о персиковой Фамарь рвалась и таяла, уступая ядовитой...
Исступленно метался Онан в приближении каждой ночи. Ложась рядом с Фамар, задыхался от кипящей в нем ярости, грубо насиловал её. Его уже не радовали её упругие, совсем девственные соски-орешки. Ага-ха, - проникая в неё глубже, - рычал он, - а первым-то был этот козел, братец мой, который не смог заделать тебе ребёнка… Мысль о ребёнке воодушевляла его и добавляла звериной силы. Фамарь стонала уже не от удовольствия, а от боли. Ребёнка… А я смогу! Я силен Моё семя сильное!… Семя! Онан вскочил. Сел. Вылетел из шатра. Но сын, которого она зачнет от меня, не будет считаться моим. Такова традиция. Ведь отец сказал, войдешь на ложе, как ДЕВЕРЬ! И кто это только придумал такую несправедливость?! Значит, сколько бы ни рожала Фамарь – дети не будут моими! А того козла, который уже сгнил в пещере. Острой ненавистью полыхало его сердце. Вот паскуды, чего удумали. Ненавижу! Он весь трясся и кипел от негодования...
Его уже не радовало ни упругое тело Фамарь, ни её влажный рот, ни свежее дыхание с легким привкусом яблока, которое щекотало его ноздри, ни баклажанного цвета глаза с лёгким недоумением смотревшие на него. Вот сссуууука, – тягуче, шурша, словно старая змеиная кожа о камни неожиданно для него самого шелестело в голове, ревность расправляла свои огненные стрелы, и, раздирая его сердце, впивалась в мозг, в ушах гудело, сердце неистово прыгало. Ты также стонала и под тем козлом? - вдруг рявкнул Онан, и тяжёлой рукой ударил жену по лицу. Фамарь, вздрогнув всем телом, замерла. Онан почувствовал, что какая-то сила сейчас взорвет его всего, он выскочил из неё, выплеснув свою горячую струю на землю, затих. Не получит брат мой детей... Злость, как пришла неожиданно, так же неожиданно исчезла. Опустошенный, он вскоре захрапел.
И потекли дни безумной чередой. Днем Онан мечтал о ночи с Фамарь, а ночью сердце его превращалось в раскаленный кусок ненависти, какой-то непонятной обиды, ядовитой змеёй, жалившей его мозг: потаааскуууха, стееерва, сууука – вырывалось из его глотки, ишь чего удумала, семя моё хочешь? Не получишь! Не дам я своего семени брату моему. Не жди...
Съёжившись, ожидая очередного удара и плевка в лицо, Фамарь молчала, глотая слезы и зажимая ладошкой рот, тихо и осторожно отодвигалась, чтобы не коснуться храпевшего Онана, который вволю надругавшись над её телом, извергнув семя на землю, спал...
- Эли, вразуми, мужа моего. Онан, молю за тебя Бога моего, одумайся, дай мне детей, ибо накажет тебя Господь мой за зло, которое ты учинил надо мной... негодник ты... онанист... треклятый...
- Прошел год. Свёкр с удивлением поглядывал на невестку: странно она совсем не округлялась. Никаких признаков, что невестка понесла, не было. Несчастная женщина видела его опытный, но недоуменный взгляд. Слезы стояли в её огромных глазах не то спелого баклажана, не то хорошо выстоянного вина из виноградников предгорья. Потупясь, молчала.
А ещё через год Онана ужалила змея. Яд её оказался смертоносным. Умирая, он цеплялся за жену. Всхлипывал и хрипел: наклооонись ко мне... наклонииись... Его окоченевшие руки, ухватившие подол её одежды, еле разжали. Фамарь снова осталась без мужа.
Иуда, свёкор её, сказал ей, невестке своей, решительно: уходи! И живи вдовою в доме отца своего, пока подрастет в мужья тебе Шела, сын мой. Не умер бы и он подобно братьям своим...