Вторая часть цикла «Русские реформы на пути к либерализму и рынку»
Первая часть
Введение
Главной проблемой советской системы регулирования был плановый фетишизм. План наделялся некой высшей силой, способной урегулировать все и вся. Казалось, что все проблемы социально-экономического развития страны могут решаться включением соответствующего показателя в план. Это очень точно описал в свое время первый председатель Госплана Г.М.Кржижановский:
«Присматриваясь к программам, вы видите, что при составлении их безмолвно предполагается, что государственная власть обладает какой-то чудодейственной силой для удовлетворения потребностей в любых пропорциях. <...> Все это в последнем счете придавало производственным программам характер безответственных проектов, составленных, быть может, и с добрыми намерениями, но с хозяйственной точки зрения висящих в воздухе»
Очевидно, что в этих условиях эффективность экономической деятельности отраслей экономики, предприятий или трудящихся могла быть измерена только как степень выполнения или перевыполнения целевых показателей плана. Оценка за план дестимулировала всех субъектов хозяйствования. Действительно, если выполнение плана является главным критерием для получения денег и наград, то все оказываются заинтересованными в занижении своих возможностей, получении низких плановых заданий и завышении потребностей в ресурсном обеспечении выполнения плана. Эффективность производства, интересы потребителей становятся гораздо менее значимыми по сравнению с выполнением планового задания. Вся система начинает работать на показатель.
В 1960-е ребром встали проблемы увеличения производительности труда, инновационности экономики. Одним из способов улучшить качественно советскую систему были реформы Косыгина. «Косыгинские» реформы стали финальным этапом длинной бифуркационной ситуации 1953–1968 гг., в течение которой шел поиск модели «социализма с человеческим лицом» и с элементами рыночной экономики, который, однако, не увенчался успехом. Сейчас многие называют эти реформы путём к рыночной экономике, и говорят о том, что именно они в конечном счёте и погрузили СССР в застой. Однако было ли это именно так? Будем разбираться.
Предпосылки реформ
Демонтаж «правил игры» командной экономики и восстановление «правил» рыночного хозяйства стали объективно необходимы с приходом НТР (Научно-техническая революция). На протяжении примерно 20 последних лет советская экономика уже не столько жила, сколько выживала.
Вероятно, «рыночный поворот» можно было с существенно меньшими издержками осуществить не в начале 1990-х гг., а существенно раньше, еще в 1950– 1960-е гг., в гораздо менее кризисной ситуации. Послевоенная история «социалистического лагеря» демонстрирует множество примеров целенаправленных попыток синтезировать централизованную планомерность, основанную на огосударствлении производства, и рыночные механизмы, опирающиеся на децентрализованное (частное) принятие решений. Например, Югославия времён Иосипа Броза Тито, а также Венгрия после 1968 года (это происходило уже позже косыгинских реформ). У СССР также была возможность перейти на рыночные рельсы ещё с момента смерти Сталина. Главная институциональная инновация после смерти И. В. Сталина заключалась в частичном демонтаже «подсистемы страха», как назвал ее Г. Х. Попов. Вторая половина 1950-х — первая половина 1960-х гг. оказались своеобразным «золотым веком» советской экономики. В хрущевский и раннебрежневский периоды экономика СССР демонстрировала очень бурный (в том числе и по международным стандартам для относительно развитых стран) экономический рост (6–8 % ежегодного прироста), который повторить никогда впоследствии не удалось.Несомненно то, что именно при Хрущеве вновь, после 30-летнего перерыва, стало возможным открытое обсуждение недостатков советской социально-экономической системы и возможности усиления в ней «хозрасчетных начал» (фактически — рыночных институтов). Застрельщиком дискуссии стал в сентябре 1962 г. харьковский экономист Евсей Григорьевич Либерман, опубликовавший в «Правде» статью «План, прибыль, премия». Эта публикация была расценена как официальное разрешение партийного руководства обсуждать темы «планового фетишизма» и необходимости повышать личную заинтересованность работников. Если при сталинском режиме использование зарубежного опыта («низкопоклонство перед Западом») априори осуждалось, то при хрущевском режиме ссылки на позитивный опыт Запада (вспомним хотя бы кукурузную компанию, спровоцированную впечатлениями Н. С. Хрущева от визита в США) стали вполне легитимными.
Попытки совершенствования советской системы путем заимствования некоторых элементов рыночного хозяйства породили надежды на постепенную конвергенцию социализма и капитализма. Эти надежды подпитывались опытом коммунистической Югославии и социал-демократической Швеции, которые, как тогда казалось, шли с разных сторон к одной цели. Впрочем, надежды на благотворность хрущевских реформ были очень неустойчивыми. Расстрел рабочих в Новочеркасске в 1962 г., которые протестовали против снижения ставок оплаты, убедительно показал, что хрущевский режим категорически отвергает «революцию снизу». «Революция сверху» тоже не задалась: совнархозную реформу 1957 г. пришлось в конце концов (уже после отставки Н. С. Хрущева) отменить, «рязанское чудо» 1959 г. подозрительно напоминало давно прошедшую коллективизацию «любой ценой» и одновременно будущие массовые «приписки» времен позднего Л.И. Брежнева. Однако реформистский потенциал Н. С. Хрущева не иссякал, показателем чего стала публикация в сентябре 1964 г. в «Правде» новой статьи Е. Г. Либермана «Еще раз о плане, прибыли и премии» и подготовка эксперимента по расширению прав руководителей предприятий. Однако доверие советских людей (как «партократии», так и обычных граждан) Н. С. Хрущев исчерпал, подобно М. С. Горбачеву в 1991 г., поэтому в благотворность хрущевских реформ мало кто верил. Когда Н. С. Хрущева свергли в октябре 1964 г. в результате внутрипартийного заговора, то первоначально казалось, что новые руководители СССР дадут попыткам реформирования «второе дыхание». В сентябре 1965 г. Председатель Совета Министров СССР А. Н. Косыгин объявил об официальной государственной реформе (некоторые новые идеи прозвучали еще раньше — на Пленуме ЦК КПСС в марте 1965 г., посвященном развитию сельского хозяйства).
В чём заключались реформы
Главными идеями этой реформы, концепцию которой разработал Е. Г. Либерман, были хозрасчетные 3 «С» — самоокупаемость, самофинансирование и самоуправление. В результате реформы ожидалось создание такой экономической системы, в которой директора госпредприятий смогли бы получить доступ к управлению некоторыми экономическими «рычагами» (прибылью, премиями, большей свободой инвестирования и т. д.). Основным направлением «косыгинской» реформы стало снижение количества плановых показателей для предприятий, а также, что особенно важно, — замена показателей валового выпуска как главного индикатора успешности деятельности госпредприятий показателями «реализованного выпуска» (продаж). Многочисленные показатели использования рабочей силы заменялись одним — размером фонда заработной платы, что предполагало возможность менеджмента самостоятельно определять численность работников. Директор предприятия теперь должен был отчитываться лишь по 8 плановым показателям, в то время как раньше их количество варьировалось от 20 до 30. Предполагалось оставлять предприятиям больше прибыли для поощрительных выплат и инвестиций (1/5 инвестиционных расходов должна была определяться самими предприятиями). Главной же целью реформы являлось повышение эффективности работы народного хозяйства, повышение темпов его роста и на этой основе улучшение жизненного уровня населения.
«Косыгинские» реформы 1960-х гг. могли, как считают многие обществоведы, стать для экономики СССР тем, чем стали для экономики КНР рубежа 1970–1980-х гг. реформы Дэн Сяопина, — путем к созданию смешанной экономики при сохранении власти коммунистической партии. Не случайно китайскому реформатору приписывают высказывание, что если бы «косыгинские» реформы удались, то Китай снова бы учился у СССР. Такой — «рыночно-авторитарный» — путь, судя по китайскому опыту, чреват многими трудностями (вспомним печально известные события на площади Тяньаньмэнь в 1989 г. и регулярные казни высокопоставленных коррупционеров), но его общая позитивная оценка в наши дни стала общепринятой. Сейчас же мы узнаем, какие плоды реформа принесла в реальности.
ЭТО БЫЛА ЕДВА ЛИ НЕ ЕДИНСТВЕННАЯ В ИСТОРИИ НАШЕЙ СТРАНЫ
МАСШТАБНАЯ ЭКОНОМИЧЕСКАЯ РЕФОРМА, В ХОДЕ КОТОРОЙ НИ У КОГО НИЧЕГО НЕ ОТНИМАЛИ, НЕ ВЫРЫВАЛИ ИЗ РУК
Почему реформы оказались провальными
Брежневский режим, отказавшись от качественных реформ, заменил их имитацией изменений. С середины 1970-х гг. едва ли не каждый год объявлялась новая экономическая «реформа» или «эксперимент», призванные решить экономические проблемы СССР, не меняя рамочных «правил игры». Главным результатом этих «реформ в рамках застоя» стала постепенная потеря авторитета высшего партийного руководства, которое вырождалось в геронтократию. Идеи «демократического социализма», популярные среди «шестидесятников», превратились в мираж, за которым скрывалась пустыня бюрократического вырождения «реального социализма». Уже через несколько лет после введения «косыгинской» реформы некоторые внесенные в нее изменения существенно изменили и выхолостили ее общий пафос. В частности, был вновь установлен жесткий контроль над фондом поощрительных выплат работникам предприятий, заменивший более гибкую систему, предполагавшуюся в реформе. Министерства снова получили возможность контролировать условия накопления и расходования этих фондов. Если ранее основная часть прибыли предприятий изымалась в бюджет как плата за производственные фонды, то теперь — как изъятие «свободного остатка прибыли» [1]. Так почему же первые за долгое время «рыночные» реформы на территории нашей страны не удались?
Многие современные экономисты считают, что реформам было не суждено стать успешными изначально по ряду причин:
– непоследовательность и половинчатость уже в самом замысле реформы. Допущение рыночных начал в жестко централизованную плановую экономику, как показывает мировой и отечественный опыт, дает лишь кратковременный эффект, а затем вновь происходит доминирование административных принципов и подавление экономических. Уже в 1971 г. Совет Министров СССР принял постановление «О некоторых мерах по улучшению планирования и экономического стимулирования промышленного производства». Государство вновь стало устанавливать задания по производительности труда, тогда как во второй половине 1960-х гг. подобное правило не действовало;
– некомплексный характер реформы. Изменения в народном хозяйстве мыслились, прежде всего, как сумма организационно-технических мер, не связанных напрямую с изменением общественных институтов, на которые опирался прежний хозяйственный механизм. Ни о какой демократизации производственных отношений, изменении форм собственности и перестройке политической системы речь даже не шла;
– слабая кадровая подготовленность и обеспеченность реформы. Инерция мышления руководящих хозяйственных кадров, давление на них прежних стереотипов, отсутствие творческой смелости и инициативы у непосредственных исполнителей преобразований обусловили половинчатость замысла реформы и обрекли ее в конечном итоге на неудачу;
– противодействие реформе со стороны партийного аппарата и его руководителей (Л.И. Брежнева, Н.В. Подгорного, Ю.В. Андропова), боявшихся, что экономика может выйти из-под партийного контроля, а реформа – поставит под сомнение сущность социалистического строя. В процессе противостояния реформаторских и консервативных сил, последние получили поддержку в лице главы КПСС Л. Брежнева. По свидетельству В.А. Крючкова, бывшего руководителя КГБ и близкого соратника Ю.В. Андропова, принципиальные разногласия разделяли также Косыгина и Андропова. Андропов опасался, что предлагаемые Косыгиным темпы реформирования могут привести не просто к опасным последствиям, но и к размыву советского социально-политического строя.
Еще одной причиной свертывания реформы стала закрепившаяся тактика частных поправок. В практику стали возвращаться старые методы мелочного контроля и опеки хозяйственных структур, вмешательства партийно-советских органов в повседневную жизнь предприятий. Также не стоит забывать о том, что советская номенклатура встречала подобные преобразования без энтузиазма и постоянно пыталась зацепиться за модели социализма и коммунизма. Иллюстрацией подобного может являться данный случай:
В 1967 г. на Щекинском химическом комбинате был проведён эксперимент: было разрешено сокращать излишний персонал, а часть заработной платы уволенных распределять между оставшимися. В результате численность работников комбината за два года сократилась с 6 до 5 тыс. человек, а выпуск продукции, наоборот, увеличился на 80 %. Также известность получил так называемый «злобинский метод» в строительстве по имени бригадира Н.А. Злобина из подмосковного Зеленограда: бригада строителей брала подряд на весь цикл работ, которые она обязывалась закончить вовремя и качественно. При этом члены бригады сами определяли объемы дневной выработки, распределение обязанностей и размер заработной платы. В результате численность рабочих сокращалась, производительность труда повышалась, а сроки строительства сокращались. Казалось бы, все плюсы были налицо.
Однако прогрессивный опыт Щекинскогого химкомбината и бригады Н. Злобина не получил широкого распространения, так как, по мнению партийных функционеров внедрение подобной практики на других предприятиях могло привести к появлению безработицы, что было недопустимо в рамках концепции «развитого» социализма и дальнейшего построения коммунизма. Также возникал вопрос об оплате административно-управленческого персонала, сократить который было весьма сложно. В итоге дальше экспериментов дело не пошло.
Источник: http://lawinrussia.ru/content/kosyginskaya-reforma-1965-g-i-pochemu-byl-svernut-uspeshnyy-ekonomicheskiy-eksperiment
По всем этим причинам «Косыгинским» реформам не было суждено быть доведёнными до конца. Их достаточно быстро свернули. Рост проблем, связанных с командным центральным планированием совпал с ростом нефтяных цен. Свертывание «косыгинских» реформ можно рассматривать, прежде всего, как яркий пример «ресурсного проклятия»: для стран с высоким уровнем отчуждения элиты от граждан наличие полезных ископаемых, легко реализуемых на мировом рынке, становится не стимулом, а тормозом развития. Рост настороженности брежневского режима к про-рыночным инновациям почти совпал с «нефтяным шоком» 1973 г. Резкий рост мировых цен на нефть и газ в сочетании с началом активной разработки месторождений Западной Сибири (прежде всего, Самотлора, где «большую нефть» начали добывать с 1968 г.) позволил советскому правительству получать от экспорта энергоресурсов очень высокие доходы. За счет природной ренты удавалось решать продовольственные проблемы: импорт зерна стал очень важным элементом продуктообеспечения, поскольку советская деревня, из которой в 1930–1950-е гг. активно выкачивали ресурсы, деградировала и превратилась в «черную дыру», поглощавшую дотации и льготы без существенного результата. Рентоискательская модель, дающая возможность «расслабиться и получать удовольствие», удовлетворяла и «нормальных» руководителей, и «обычных» работников; любители риска получали при этом более широкие возможности уйти в теневой бизнес. Переход от «косыгинских» реформ к брежневскому застою стал входом в институциональную ловушку. Как и в конце 1920-х гг. несмотря на несомненные успехи НЭПа, партийное руководство ради сохранения своей монополии на все сферы жизни советского общества отказалось от внедрения элементов рынка, так как самостоятельные субъекты экономических отношений показывали, что отеческая опека партии не помогает, а лишь мешает дальнейшему их развитию.
Да, у косыгинских реформ были определённые плюсы, вроде временного роста промышленного производства. Однако на деле это был «один шаг вперед к рынку и два назад». Современные экономисты полагают, что в условиях однопартийной системы и централизованной плановой экономики даже эффективные показатели реформы Косыгина не могли перевесить возникшие в результате ее реализации противоречия, которые выражались в невозможности долгосрочного сочетания в СССР рыночных и директивных рычагов управления. Какими же были негативные последствия реформ?
- Во многом инициатива по увеличению собственных фондов (средств) фирм была фикцией. Причина кроется в указе «О разверстке ресурсов». Эта директива провозглашала условия, которые сильно отличались от цели, намеченной Либерманом в работе «План, прибыль, премия». По сути она позволяла фирмам в любой момент послать запрос в центр, чтобы он предоставил им ресурсы для выполнения планов. Является большим заблуждением утверждение, что Косыгину действительно удалось сделать бюджетные ограничения соцфирм жестче. Напротив, в 1965-м был издан декрет Политбюро, согласно которому предприятия получали возможность бесконечно запрашивать поставки ресурсов у центра, чтобы выполнять планы. Собственно, именно поэтому «Золотая» косыгинская пятилетка была перевыполнена. Рост выпуска на 20-30% с лихвой был нивелирован наирасточительнейшим ростом затрат фирм. Из-за этого Немчинов и Бирман, которые во время экономической дискуссии после выхода книги «План. Прибыль. Премия» выступали за разрешение предприятиям торговать между собой ресурсами по договорным ценам, были против государственной разверстки ресурсов (При гос. разверстке любое предприятие может запросить из центра (Госкомимущество СССР) любые ресурсы, которые Москва поставляла фактически бесплатно). Бирман отмечал, что цель государства только в том, чтобы наблюдать за эффективными предприятиями и советовать их опыт всем остальным. Таким образом, в силу указа «О разверстке ресурсов» старая схема дотирования убыточных объектов за счет преуспевающих не только сохранилась, но укрепила свои позиции. Никакой самоокупаемости, самофинансирования и самоуправления (3С) достигнуто не было!
2. Увеличение фондов в собственности фирм привело к сопротивлению военной номенклатуры. В основном именно она владела убыточными объектами. Немного предыстории. В 1932-м был принят закон о запрете банкротств. Эта директива была «пролоббирована» военными [2], ведь они ощущали ущербность своего положения. К слову, военная номенклатура продвинула закон о запрете банкротств со следующей формулировкой: «Банковские власти саботируют выпуск жизненно важной государственной продукции ради финансовой дисциплины». Таким образом, она была прямым выгодополучателем от сталинской системы централизованного распределения. Следовательно, всеми руками эта отраслевая элита выступала против реформ Косыгина.
3. Некоторую продукцию Косыгин позволял продавать фирмам по договорным ценам. Однако рыночными их назвать никак нельзя. Дело в директивной стоимости, которая составляла «фон» плановой экономики. В чем же он заключался? Начнем с того, что преобразования Косыгина-Либермана не предполагали тотальный отпуск цен. Госплан сохранял за собой их контроль. Таким образом, любые договорные цены испытывали влияние плановых. Спрос-предложение товаров, на которые назначались договорные цены, все еще формировался под нажимом главного арбитра — Госплана. Так, если «самостоятельное» предприятие при Косыгине производило автомобили, то шины и прочие комплектующие оно закупало по директивным ценам. В этом и состояла суть «фона» советского хозяйства. Данное явление, характерное для периода, когда «подвижки» в сторону рынка начались, но цены еще не отпустили, было чревато накоплением неверных инвестиций в советском хозяйстве.
4. % прибыли, устанавливаемый директивно, считался в 1965-1972 г.г. исходя из себестоимости. Это рождало у «красных директоров» стимулы к диспропорциональному росту расходов (себестоимости), отбивая волю к инновациям (ведь они могли уменьшить себестоимость и сделать выпуск товаров более рациональным). Вот что бывает, когда государство пытается дозировано «впрыснуть» элементы рынка в планирование. Такой подход к определению % рентабельности — регресс даже по отношению к устаревшей сталинской модели. Так, Островитянов сообщает в «Политической экономии», что в «сталиномике» соблюдался принцип «народнохозяйственной рентабельности». Госплан всегда стремился понижать продажные цены, подгоняя их к возрастающей производительности труда. Таким образом получалось избегать «тепличных условий» для фирм. Также аксиомой было правило: рост продуктивности труда всегда должен обгонять увеличение зарплат. Сталинская система — при всей ее неэффективности — позволяла нажимать на «красных директоров», с тем чтобы увеличивать выпуск. Предложения Косыгина же по пересмотру принципов «народнохозяйственной рентабельности» обернулись провалом.
5. Не стоит забывать, что предложения Косыгина — попытка внедрить элементы рынка в план без создания нужных институтов. Косыгин-Либерман полагали, что можно совершить «конвергенцию» плана и рынка без отмены закона о запрете банкротств (1932-й), упразднения полной занятости, отпуска цен, стихийного рынка капитала (биржи), полноценной частной собственности и т.д. На практике это было большой ошибкой.
6. Постепенный (не шоковый) характер внедрения новой методики «3С» на предприятия породил неравенство и диспропорции. Какие-то производства (легкая промышленность) имели возможность продавать дефицитные товары по договорным ценам. Тяжпром же, напротив, ничего не выиграл.
7. Реформы Косыгина в с/х с треском провалились. До них Хрущев добился роста закупочных цен по мясу (в 5,5 раза), молоку и маслу (в 2 раза) и зерновым (на 50%). Однако прочие провалы Хрущева в с/х свели позитивный эффект от повышения цен на нет. При Брежневе же ввели дополнительно «полуторную цену» (надбавку в 50% за сверхнормативную сдачу ржи и пшеницы). В эпоху «Застоя» пятая часть всех капиталовложений пришлась на совхозы. В 1966-1980 г.г. туда вложили 383 млрд р. Это равнялось 78% от всех инвестиций в с/х за весь период существования Союза. Но этими методами Политбюро не запустило интенсивный эк. рост на селе. Не были преодолены ключевые проблемы: отчуждение крестьянина от земли, «трагедия общин», отсутствие паспортов (их выдали лишь в 1974-м) и свободы перемещений людей и капитала. Попытки ликвидировать отголоски сталинской выкачки ресурсов из деревни (стратегия Преображенского) и хрущевских экспериментов закончились расточительством, а не поднятием эффективности. Но стоит заметить, что на старте начинания Брежнева дали временный всплеск производительности. Так, объем валовой продукции совхозов в 1965-67 г.г. в среднем на 15% превышал этот показатель для 1962-1964 г.г. Вал на душу населения же в 1965-1967 г.г. увеличился на 11% (против 3% для 1962-64 г.г.). Реализация с/х за восьмую пятилетку (в стоимости) выросла на 1/5. Совокупная рентабельность совхозов равнялась 22%, колхозов — 34%. Однако, несмотря на возросшие капиталовложения, колоссальные мелиорации, рост поставок техники и удобрений, при Застое динамизм с/х сошел на нет. Среднегодовые темпы прироста в 1966-70 г.г. равнялись 3,9%. Но к 1971-75 г.г. они упали до 2,5%, в 1976-1980 г.г. до 1,7%, а в 1981-85 г.г. — 1% (данные Лазаревой). С середины 1970-х темпы развития с/х стали отставать от рождаемости! Из-за некачественных коммуникаций (дорог, транспорта) и инфраструктуры до 40% урожая не попадало в точки продажи. За 20 лет (середина 60-х — середина 80-х) ввиду массовой иммиграции в города только в Калининской области население сократилось на 45%. За 1964-1988 г.г. в силу вымирания сел освоенные земли уменьшились на 221 млн га! Кроме того, в 1960-1985 г.г. мы наблюдаем рост советских закупок продуктов питания за рубежом. Таким образом, при Брежневе с/х попало в состояние мягкого бюджетного ограничения. Колхозники до повышения цен и смягчения условий считали, что работать не нужно, т.к. все равно не заплатят, после же стали полагать, что пахать тоже не надо, ведь заплатят.
8. До 1965-го государство изымало значительную часть средств у предприятий. Косыгин задался целью увеличить фонды, остающиеся за фирмами. Однако это не дало эффекта. Только слегка поменялось название: при Косыгине стали изымать «свободный остаток прибыли».
9. Принцип «планирования от достигнутого» бил по эффективности. Парадигма «чем больше достигаешь — тем больше план на следующий год» являлась тормозом для плановой экономики. Проблема заключалась в «эффекте храповика». Так, Берлинер в 1952-м вывел, что менеджеры в среднем старались перевыполнять задание не более чем на 2% [3]. Они старались не давать плановику информацию о реальном потенциале цехов, чтобы выбивать мягкие планы. Это позволяло им получать внеочередные премии и накапливать скрытые резервы продукции (для продажи на черном рынке). Все хозяйство СССР (как выразился советолог Пол Грегори) по этой причине — экономика обмана.
10. Фонд зарплаты не зависел от продаж. Он коррелировал лишь с количеством работников. Округленно-уравнительный способ составления окладов вел к сокращению фонда зарплаты при увольнении кадров. Из-за этого в целом в советской системе накапливались неверные инвестиции.
11. Чем выше у «красных директоров» были затраты, тем больше назначались закупочные цены. Это вело к растратам ресурсов.
12. Сирош сообщает, что при Косыгине количество отчетных показателей выросло в 300 раз! Так, на автозаводе Лихачева их было 1760, на фабрике АЗЛК — 1650 [4].
В конечном счёте, предприятия после свертывания реформ Косыгина продолжали отчислять столько же, сколько при Сталине, а старая система дотирования убыточных фирм за счет преуспевающих осталась.
Итог
Таким образом, «косыгинская реформа» не смогла переломить неблагоприятные тенденции в экономическом развитии страны, и усилия партийного аппарата свели ее на нет. По мере перехода советских предприятий на работу по новым правилам, последние все меньше отличались от старых. В результате экономическая реформа стала очередным этапом в повышении самостоятельности руководителей советских предприятий, но не смогла существенно усилить заинтересованность в труде самих работников. Введение в 1968 г. войск стран Варшавского договора в Чехословакию, где также пытались начать «мягкий» демонтаж командно-административной системы, стало сигналом для свертывания «конвергенционных» реформ вообще и «либерманизации» экономики в частности. Некоторые руководители государственных предприятий, которые слишком увлеклись идеями хозрасчета и допустили неизбежные нарушения «хозяйственной дисциплины», были обвинены в экономических преступлениях — наиболее известным примером является судьба умершего в тюрьме И. Н. Худенко, директора совхоза «Акчи» в 1969–1970 гг. А. Н. Косыгин продолжал до 1980 г. возглавлять Совет Министров СССР, но в частной беседе уже в 1971 г. с горечью признал, что «все работы остановлены, а реформы попали в руки людей, которые их вообще не хотят» [5]. Реформа 1965 г. в конечном итоге показала ограниченность социалистического реформаторства. Последний гвоздь в реформу вбил золотой дождь «нефтедолларов», пролившийся на нашу страну в 1970-е гг., а стареющая советская партноменклатура в таких благоприятных условиях отказалась в дальнейшем от попыток перестройки советской хозяйственной системы.
Неудача реформ 1950–1960-х гг. привела к тому, что в последнее 20-летие своего существования советская экономика функционировала в режиме экстенсивного экономического роста. Этот период называют «застоем», что, строго говоря, не вполне верно — экономический рост до 1980-х гг. хотя и происходил по «затухающей кривой», но все же примерно соответствовал средним темпам роста развитых стран — 3–4 % ежегодного прироста. Но главное, наблюдался экономический рост без социально-экономического развития. СССР 1970-х гг. был во многих аспектах похож на Россию 2000-х: политическая элита и «простые советские люди», напуганные «не очень» удачными реформами предшествующих десятилетий, сознательно стремились избегать любых существенных изменений «правил игры». В результате стихийно сформировался институт участия СССР в капиталистической мир-системе в качестве «сырьевого придатка» (экспорт энергоресурсов в обмен на импорт потребительских товаров). В этот же период стали бурно развиваться институты теневого предпринимательства. Реформы показали, что лучше уж не проводить реформ, чем проводить «половинчатые».
В следующей части мы с вами разберём рыночные реформы, происходившие уже после распада СССР.
Автор: Владислав Эйзенхауэр
Источники:
[1] — Ольсевич Ю. Плановая система в ретроспективе. Анализ и интервью с руководителями планирования СССР / Ю. Ольсевич, П. Грегори, c. 47
[2] — Пол Грегори — «Почему развалилась Советская экономика?»
[3] — Берлинер — «Неформальная организация советских предприятий»
[4] — Сирош Н.В. — РЕФОРМЫ А.Н. КОСЫГИНА: АНАЛИЗ И ОЦЕНКА С ТОЧКИ ЗРЕНИЯ СОВРЕМЕННЫХ ЭКОНОМИЧЕСКИХ РЕФОРМ
[5] — Андриянов В. И. Косыгин / В. И. Андриянов. — М. : Молодая гвардия, 2003., с. 220
Также для написания статьи были использованы: статья Ю.В. Латова — «КОСЫГИНСКИЕ» РЕФОРМЫ УПУЩЕННАЯ ВОЗМОЖНОСТЬ «ДЭНСЯОПИНИЗАЦИИ» СОВЕТСКОГО ОБЩЕСТВА?», статья Тимофея Нетёсова «Реформы Косыгина: шаг в бездну» и книга «Упущенный шанс или последний клапан?»