По пешеходному переходу идёт семья: папа - крупный ухоженный мужчина лет тридцати в косухе, с актуальной стрижкой и аккуратно-брутальной бородой, мама - стройная, симпатичная, хорошо одетая молодая женщина и сын лет пяти в слезах, модной шапке и дорогих кроссовках.
У папы в руках самокат. Он громко кричит, что сын его уже достал со своим самокатом, ещё ни разу не вышел на улицу и не упал с него, как «идиот малохольный». Мальчик плачет громче, а папа своей сильной рукой пихает его в спину, потому что папе кажется, что слов недостаточно или он просто уже не может терпеть этого «малохольного». Мальчик взвизгивает, чуть не падая, но мама молча успевает подхватить его за руку. Мальчик в слезах тянется к папе и самокату. Папа отпихивает его и остервенело орет, что «такому сопляку никаких самокатов» и уверенно шагает вперёд так, что мама с сыном остаются чуть позади и пытаются его догнать. Мама гладит мальчика по руке, которой он видимо ушибся, но не останавливается. Он смотрит на неё снизу вверх в слезах и обиде, она что-то очень тихо говорит ему, но не замедляет шаг - им нельзя отставать от папы. Папа идёт быстро и уверенно размашистыми шагами, не оглядываясь, и им все труднее успеть за ним. Мама почти тащит за руку сына и переходит на полубег. Теперь они почти поровнялись, и она вкрадчивым голосом старается успокоить папу. Он огрызается, она пытается его обнять свободной от сына рукой. Папа неприступен, он слишком зол на этих двоих и, не замедляя шаг, продолжает путь. А я так и осталась смотреть, как хрупкая женщина с плачущим ребёнком семенили за главой семьи, пока они все не скрылись за поворотом.
В такие моменты меня словно поджигают изнутри. Мне хочется что-нибудь сделать, срочно все исправить и всем объяснить, как чудовищно они не правы в том, что делают. Но я молча стою в ужасе и всем своим существом чувствую горе маленького человека в этом моменте и во всех других, которые случаются с ним рядом с мамой и папой.
И если этого папу мне хочется просто физически уничтожить, то к маме я даже не знаю что испытать. Раньше это была жалость, но сейчас наверное даже большая злоба, чем к уроду отцу.
В концлагерях заживо сжигали людей с молчаливого согласия таких же людей.