Добрый доктор
Зимой, в декабре, в наш барак зашёл доктор с каким-то офицером. Это помню словно во сне. Поговорили между собой минут пять и вышли. Потом я заснул или без памяти был, бредил, не знаю сам. Вижу только, как будто из плена убежать я стараюсь. Подхожу вот будто к Днепру, и мост пред глазами. И перехожу я по нему, вот и окопы нарыты, и знакомое всё. И вот вдали показалось родное село…
Открыл глаза и вижу, что товарищ умер возле меня. И порция хлеба лежит. Поднялся с трудом на локти, взял хлеб и схоронил в солому. И снова опять засыпаю и вижу, что готовимся к бою. Патроны и хлеб нам дают. Письмо получаю из дома. Читать начинаю, но понять ничего не могу…
Просыпаюсь. Доктор, нагнувшись, стоит надо мной и тихо спрашивает у меня, какой я губернии и как моя фамилия. „Милюкшин, — говорю, — губернии Тамбовской“. А он улыбается. Потом отошёл к стоящему у окна офицеру, которого я сразу узнал — из нашего батальона. Поговорили о чём-то, оба ко мне подошли. И стали меня спрашивать, когда и как я к Махно в плен попал. И тут так я заплакал, что сил не имел говорить. Рад был тому, что офицер и доктор меня навестили.
Мёртвых из барака взяли. Я понял, что деникинская армия заняла эту местность, а про нас, больных, сказали местные жители.
Вот снова дверь открылась, вошли два санитара с носилками, положили меня и понесли. Доставили в повозке до Александровска, где власть была Деникина. На станции было много больных солдат и офицеров. Мою шинель, кишащую вшами, тут же выкинули за дверь вагона. Оставили меня в одной гимнастёрке: в теплушке чугунная печка всё время топилась.
Дело было под Рождество, некоторые солдаты и офицеры ходили колядовать. На Украине так принято. Принесли вареников, блинов и пышек. И разделили на всех. Паровоз шёл на дровах, часто останавливался, пока не наберёт силы. Нас везли в Крым, город Феодосию. В дороге я вновь впал в беспамятство.
Очнулся на носилках в автомобиле. Автомобиль остановился перед двухэтажным домом с большими стеклянными дверями, из которых вышли два санитара. Они отнесли меня по лестнице наверх. И там в присутствии доктора санитары с меня всё барахло вшивое стащили. Потом помыли меня в ванной. Я увидел ступни своих ног. Они были распухшие, чёрного цвета, сильно болели и ужасно щипали. В этом тёплом помещении надели на меня белое чистое бельё. Подо мною железная койка, матрас, белая простыня и подушка, суконное одеяло на мне. Подают обед по расписанию. Чудо!
На следующее утро доктор и сестра подошли к моей койке. Спросили у меня, что болит. Я сказал, что болят у меня ноги. И он посмотрел на мои распухшие ступни. Санитара подозвал, что-то сказал ему. И сам тут же с сестрой вышел из палаты. Санитар берёт бережно меня, вносит в перевязочную и осторожно кладёт на стол. И доктор говорит сестре накрыть меня и заставляет считать по порядку. И я мёртво засыпаю. Слышу, что он мне режет, но не могу подняться, и не больно мне. Проснулся у себя на койке. Ступни ног забинтованы. Боль в ногах усилилась. Каждый день меня носили на перевязку. Узнал, что у меня на ступнях теперь нет пальцев. Однажды проснулся, а у кровати стоит доктор — тот самый, что в барак приходил.
„Ну, дружище, здесь лучше тебе?“ — спрашивает. Я при виде его даже растерялся от неожиданности. Он вынул из кармана два апельсина и три плитки шоколада, сел на краю моей койки в ногах. Стал меня спрашивать, как я попал в плен. И я рассказал ему. Он с любопытством слушал, потом рассказал мне обстановку в настоящее время на фронте. Оказывается, Красная армия перешла в наступление. Часть Мамонтова, проходившая по родной мне местности, разбита. А банда Махно всё ещё свирепствует на Украине, и его части появляются у Крыма.
Потом доктор рассказал о себе, что он родом из Раненбурга, часто бывал в моём родном Добром на ярмарке (на Николу) и знает многих наших торговцев. Он участвовал в Германской войне 1914 года. В конце он сказал: „Знаешь, браток, скоро офицеров из этого лазарета заграницу отправят. Если ты желаешь, то и тебя попрошу туда записать. Я советую ехать. Потому что тут оставаться опасно: Махно близко. Возможно, скоро город возьмёт. А тебе известно, какое обращение у него с пленными“. Мне из этого лазарета уезжать не хотелось: лучше того места в жизни не видел. Но махновцев очень боялся. Решил всё-таки ехать. Через неделю нас отправили в карантин на пристани. Искупали и сменили бельё. На пароход переправлять стали. Положили меня в трюм. Перед отъездом явился тот доктор: „Здесь Милюкшин?“ Я ответил ему. Он велел санитару взять меня и перенести в каюту.
В каюте находились койки по бокам: на одной лежал поручик, а на другой — капитан. Стол стоял, зеркало, умывальник и медный таз, электрическая лампа. Паровое отопление проходило по стене.
Пищу нам такую выдавали: утром — сладкий чай, две галеты, орехи и инжир; в обед — борщ с мясом, манная каша и компот; вечером — по-разному, но сытно и вкусно. Раз приходил в каюту проведать меня мой доктор. Через день носили на перевязку. Пароход наш назывался „Пётр Великий“. Был он построен в Англии в 1913 году. Огромный пассажирский пароход длиной 116 метров, водоизмещением 10 тысяч тонн. Во время Мировой войны „Пётр Великий“ был госпитальным судном. После того, как высадил нас в Болгарии, на обратном пути наскочил на мину и потонул у румынских берегов 29 января 1920 года. Команда спаслась на шлюпках, переехала в Болгарию и известила об этом печальном происшествии нас, когда мы лежали в больнице. Среди навестивших нас был и мой спаситель-доктор, который со мной в последний раз попрощался. Круизный лайнер „Пётр Великий“ в 1914 году был мобилизован и переоборудован в плавучий госпиталь
Длинные скучные дни
После парохода нас подвезли к державной больнице на окраине города. Впереди стояли ещё два автомобиля, тоже с больными, которые издавали протяжные стоны. Было холодно лежать в нижнем белье на морозе: хотя нас накрыли байковыми одеялами, но зубы стучали. Наконец, нас всех внесли в коридор на носилках, которые поставили без всякого порядка, даже не оставили прохода. Время тянулось мучительно медленно. Но вот пришла и моя очередь. Два санитара внесли меня в небольшую чистую комнату, поставили носилки на пол у стенки. Болгарский доктор был маленького роста, лет шестидесяти, с лысиной на голове и с маленькой рыжей бородкой. Пенсне глубоко вдавилось в его толстый нос. Он возился возле больного, лежавшего на столе. А в углу у чугунной печки стояла большая цинковая ванна. Возле неё на стуле сидел голый наш русский больной. Он стыдливо посматривал на сестру, которая стригла ему волосы. Раздели и меня. Сестра что-то спросила, но я ничего не понял и только кивнул головой и моргнул глазами, сказав: „Да“. Санитар посадил меня на освободившийся стул, а сестра начала стричь. Потом меня искупали в ванной. Доктор осмотрел ноги, сестра сделала перевязку. Вскоре я очутился палате. Тут было несколько наших.
На койках висели железные дощечки, напоминавшие могильную надпись: номер, имя, фамилия на болгарском языке.
Санитар налил всем сладкого чаю, дал по ломтю белого хлеба.
Вечером ужина не было. В эту ночь мне плохо спалось: боль не давала заснуть. Под утро вроде забылся, но разбудил турецкий мулла, который звал протяжным криком магометан в мечеть на молитву.
Нам принесли сладкий красный чай и по три четверти кила полубелого хлеба — это на сутки. В 12 часов выдавали обед из двух блюд: борщ с мясом и кислое молоко. Вечером — то же самое. На перевязку меня возили через день.
Проходили длинные однообразные дни. Мы лежали на койках и смотрели в потолок, не разговаривая, и вставали только по нужде с помощью санитаров. Те дни показались месяцами.
Щедрая Болгария
Через три недели нас отправили в другой болгарский город, потому что здесь русских больных скопилось очень много. Нас довезли до вокзала, а потом положили в санитарные вагоны. В новом госпитале в палате размещалось около 30 коек. Санитары и медсестра сначала относились к нам не очень дружелюбно. Но потом привыкли. Некоторые русские слова казались им смешными, а нам — их, болгарские. Например, „булка“ у них — это жена. Скажите, говорим, чья булка вкуснее: наша или ваша? И все смеёмся. Они этого не любили и даже серчали. И имели на то право: мы ведь в их стране. Но русские известные зубоскалы. Вот и досмеялись: еду нам стали давать похуже.
Правда, сельские жители приносили для русских подарки: хлеб, колбасу, ветчину, яйца, брынзу, сахарный песок, мёд, папиросы и даже коньяк. Бывало, и не ждёшь, а входят в дверь человек пять — десять. И корзины тащат. Всем степенно раздают, спрашивают: где и когда ранен? Мало что понимаем, но головой киваем, благодарим. Кто похитрее, бывало, и заплачет: из жалости больше давали. Как только уйдут, у нас обмен товарами да трапеза. И чуть ли не каждый день так. Но от обеда мы не отказывались, потому что после тифа аппетит был волчий.
Мне скоро принесли костыли, на которых я стал обучаться ходить. А время шло: на дворе пахло весной. На деревьях распустились почки, зазеленела трава. Нас стали выпускать на улицу. Дали чурепы на ноги, серые халаты с широкими рукавами. Мы были похожи на арестантов.
Больничный сад был ограждён колючей проволокой. Здесь росли разные растения: белая акация, виноград, розы, ели и много кустарников. А в середине сада красовался фонтан с прозрачной чистой водой. И от фонтана во все стороны разбегались узкие дорожки, просыпанные жёлтым песком. Вдоль дорожек стояли скамейки.
За оградой протекала река Дунай, в этом месте в ширину около километра.
На противоположной стороне Дуная расположился румынский портовый город. Туда то и дело подходят маленькие пароходы, разноцветные катера и баржи. Вдоль берега стояли пограничные посты.
На нашей стороне — высокие белые дома с плоскими крышами. Нижние этажи утопали в зелени. Стоишь у ограды больничного сада и любуешься. Не замечаешь, что и день прошёл, наступает вечер. В воздухе тихо, белая акация цветёт, и душистый запах наполняет весь сад. Звёздочками мелькают маленькие огоньки от дымящихся папирос — это наши русские больные сидят на скамейках в саду, наслаждаясь вечерней зарёй. И вспомнишь, бывало, сидя на скамейке, о родине: праздники, луга и леса, куда мы в детстве ходили играть, где собирали грибы и ягоды. И ту родную нашу речку, где купались и ловили рыбу. Всё — будто во сне. Закуришь папироску, хочешь ещё что-то вспомнить. Но вот звонок раздался на кухне. Неохотно встаёшь со скамейки, в руки берёшь костыли и медленно идёшь в сумерках по узкой дорожке к больнице…
После ужина соберёмся около стола, и начинает кто-нибудь рассказывать анекдоты или весёлые истории из жизни. Сидим, бывало, до полуночи, а потом засыпаем спокойным сном. Так проходили у нас дни. Ноги у меня стали заживать.
У самого синего моря
В один прекрасный день перед Пасхой к нам приехал уполномоченный. Он привёз нам деньги, которые были отпущены для нас болгарским Красным Крестом из города Софии, их столицы. Нам выдали по 200 левов. Никто этого не ожидал, все были рады. Мы блюли эти деньги, каждый лев. Да и нужды мы не видели, и покупать было пока нечего.
Наступила Пасха. В праздник продукты выдали лучше. К нам приходили Христа славить болгарские жители города. Они давали нам крашеные яйца и много ещё чего из продуктов. Так что у каждого из нас была целая лавочка. После Пасхи выписали 15 человек, в том числе и меня. Не хотелось мне оттуда выскакивать, жалко было расставаться с товарищами. Ходить без костылей я ещё не мог.
Нас стали отправлять в город Варну. Я сидел в вагоне возле окна и смотрел на исчезавший город, который скоро остался позади. Поезд шёл под уклон. Перед окном, где я сидел, возвышалась гора каменной стеной. Ровного места не было видно нигде. Лишь только около Варны горы стали значительно меньше. Здесь находилось большое озеро, берега которого густо заросли камышом.
Мы вышли из вагона и направились к вокзалу. Тут было много болгар, которые торговали разными продуктами: молоком, булками, брынзой, яйцами и разными фруктами. На склоне высокой горы — мечети и церкви, разноцветные дома.
Мы сидим на порожках возле дверей вокзала и разговаривали. И что нас впереди ожидает?
Подъехали три арбы, запряжённые в три пары буйволов. Из первой арбы вылез болгарин, которого назначили нас сопровождать. Он подошёл к нам, закурил папироску и сказал, чтобы мы садились на повозки. И мы с его помощью разместились на них. Повозки пискливо покачивались по каменной дороге, тихо двигаясь вперёд на своих высоких колёсах по городским улицам. Перед нами менялись разнообразные виды домов, магазинов с болгарскими вывесками. Кофейные и пивные лавки с открытыми дверями. Туда мы послали того болгарина взять нам пива и две бутылки коньяка. Не успел он принести, как мы выпили с ним и с извозчиком.
До казарм оставалось ещё с десяток километров. Дорога шла вдоль высокой горы. По бокам тянулись аллеи с разноцветными беседками и мраморными фонтанами, дачные дома с красивыми садами, статуями.
Сады — до самого моря. Оно синеет, сливаясь с небом на дальнем горизонте. На арбе было очень тесно и неловко. Ноги отекали. Мы то вставали на колени, то облокачивались друг на друга, то снова садились. Буйволы еле передвигали ноги. Извозчик то и дело подпихивал их палкой. Вот и казармы. Это было одноэтажное кирпичное большое здание. Нас встретили русские, которых выписали раньше. Мы попрощались с болгарином, дали ему на водку, но он не взял. В казарме было человек около сорока наших. Мы разместились на свободных койках. И начались у нас разговоры о больничной и настоящей жизни. Тут были почти одни офицеры. Через час нам принесли сладкий чай и по булке.
После чая я лёг спать, так как во время этой продолжительной дороги очень устал. И время уже было ближе к вечеру. Не раздеваясь, лёг на койку, которую я облюбовал у окна, накинул на себя одеяло и скоро заснул. На другой день меня разбудили товарищи своим громким разговором и смехом. Легкораненые дневальные делали уборку в казарме. А человек шесть собрались у окна и на одной из коек играли в карты. Остальные уже сидели с кружкой горячего чая. Товарищи, приехавшие вместе со мной вчера, спали.
Я лежал так несколько минут, потому что стеснялся. Потом встал, взял полотенце и костыли и направился к берегу моря умываться. Но мне это не удалось: берег был очень высокий. Умываться я пошёл к водопроводной колонке, которая находилась сзади казарм. Когда вернулся, несколько человек собирались в Варну. Некоторые давали им деньги: на папиросы, булки, сахар, вино и пиво.
Проходили дни за днями. Мы скоро свыклись и жили как одна семья. Ноги мои совсем зажили, я стал ходить без костылей, с палочкой. Днём мы играли в карты, ходили в сады, которые тянулись вдоль берега моря. Рвали с деревьев ягоду, которая похожа на нашу клубнику, но гораздо вкуснее и разного цвета.
Местечко, где находились наши казармы, курортное. По выходным и праздникам приезжали сюда целыми семьями болгарские буржуи из Варны. Размещались группами в тени деревьев. Пили, ели и веселились. На нас внимания особого не обращали. И мы их спокойствия не нарушали. Продовольствие у нас было неважное: чаще всего суп фасолевый с мясом и 700 граммов полубелого хлеба. И, как говорится, утречком чай, вечером чай — пей, моя родная, не скучай.
Саженей в 300-400 от наших казарм стоял дворец Бориса. В нём никто не жил, кроме охраны. И мы целыми днями ходили по этим садам. А потом спускались к морю и ловили в камнях крабов, камбалу (она плавала по песчаному дну целыми косяками).
В погожий день принимали солнечные ванны: снимали с себя всё и лежали на песчаном берегу. Южное солнце беспощадно жгло, сильно нагревало песок. Скоро все стали похожими на негров.
После ужина многие из нас выносили койки и спали под открытым небом. А утром заносили койки обратно в казарму. Я на улице спать боялся, так как было много змей.
Некоторые из нас любили купаться во время сильного ветра, бросаясь в гигантские волны. Однажды это закончилось плохо. Один из наших товарищей утонул. Сколько мы не смотрели на берег и на море, его не было видно. В этот вечер в казарме было намного тише. Все жалели погибшего.
Через день шторм утих, и мы снова искали тело на берегу. Но нашли лишь мёртвого почти дельфина. Мы его из любопытства разрезали и рассмотрели все его внутренности.
Вскоре была назначена комиссия, которая признала нас здоровыми. Годных к службе отправляли в Россию, в Деникинскую армию, а инвалидов — в Плевну.
(Продолжение следует).