Сегодня на повестке дня — книга лауреата «Русского Букера» прошлого года Александры Николаенко.
Саша Шишин живёт по церковному календарю среди бесов и храмовых старух, под опекой суровой и пахнущей лучной трухой матери-пенсионерки. Действие в книге происходит зимой — от Рождества до Пасхи — где-то на задворках постперестроечного мира, а заодно и посреди уродливого советского быта. Мать Саши — очень набожная, поэтому все свободное время она травит ладаном чертей и мучит сына православными постами и приметами.
Сам Шишин тем временем любит соседку Таню и хочет убить её мужа — ненавистного Бобрыкина, а заодно уж и свою мать. Гадкий Бобрыкин — его персональный дьявол. Как-то постепенно (с ходом повествования) в тексте возникает экзистенциальное напряжение почти достоевского размаха, но разворачивается оно в декорациях Хармса.
Всё повествование состоит из впечатлений прошлого, настоящего и выдуманного безвременья. Постепенно погружая читателя в мрачный и одновременно сентиментальный быт нового средневековья, автор обращается к беспроигрышному варианту — чувству ностальгии.
Запах жареной картошки из форточки на весь двор, суп из одуванчиков, пироги из песка, горка во дворе, цифры в сыре, конфеты в классе на день рождения — эти и другие похожие флэшбэки из детства Саши Шишина не могут не вызывать стойкого ощущения дежавю.
Читаешь и глазам не веришь — неужели ещё у кого-то в детстве так было, когда бабушка с балкона грозит менингитом, даже если на секундочку снимешь шапку. От простуды на ночь — сахарок с прополисом за щеку, а утром в школу марлевый мешочек с чесноком, чтобы «не позаражали». Стоит ли упоминать, что за партой я всегда сидела одна. Подумать только — сколько лет я не слышала и не произносила этих таинственных слов из детства: «форточка», «табурет», «моль», «сберкасса».
Но блаженная инволюция прерывается, когда неожиданно осознаёшь, что Шишин — это не просто затюканный чрезмерной заботой неудачник, а человек с настоящим душевным недугом. И все события, и атмосфера детства, перечисляемые до этого, уже не вызывают такой упоительной ностальгии. И реальность сквозь призму психической болезни жёстко вырывает тебя из детства и ставит перед лицом самой настоящей драмы безумия.
И вот тогда-то и начинает складываться полная картина этого лишённого будущего мира Саши Шишина, в котором практически невозможно отличить выдумку от реальности. Что, впрочем, не так уж и далеко от ситуации в нашем мире. В конце концов автору удаётся создать такую атмосферу, любая попытка разобраться в которой может привести лишь к ещё большей путанице. Здесь же к тебе, как к читателю, и приходит осознание того, что, возможно, варежку на поводке Шишин выгуливал вовсе не в своих детских воспоминаниях, а на самом деле. А то безвременье, в которое автор погрузил и Сашу, и читателя, окончательно стирает все границы между безумием и нормой, запутывает так, что начинаешь ощущать себя в жутком температурном сне.
В форме потока сознания умалишённого мы узнаем историю ничтожного и переполненного внутренней яростью маленького человека, в жизни которого любое бытовое действие становится значительным событием. Трагический накал усиливается способом изложения — рифмованной музыкальной прозой, а местами и встречающимся ямбом. Не то отчитка, не то заклинание, не то странная молитва. Думаю, Хармсу бы понравилось.