Читайте Главу 1, Главу 2, Главу 3. Главу 4 повести "Кольцо" в журнале Покет-Бук
Автор: Сергей Лопарев
- 5 -
День шел за днем в погоне за эмоциями и чувствами моего тела, как угар вечеринки для алкоголика. Я отправлялся в театр, в кино, в цирк, в публичный дом, во все кафе и рестораны подряд, в больницы и на дискотеки. Я пробовал десятки сортов мороженого, чая и кофе, блюда немецкой, китайской, итальянской кухни и всех тех стран, что готовят в Берлине, вина всех стран. Я танцевал с женщинами и мужчинами, любил и давал любить себя, делал такое, от чего презрительно отвернулся бы еще недавно. Но им было всего мало - среди них были и мужчины и женщины и они все хотели удовольствий для себя.
С каждым днем они брали все больше сил и имели все больше власти. Очень скоро я оказался так далеко, что не мог почти ничего. Только в очень-очень редких случаях ощущал я свое собственное тело и имел власть что-то сделать или сказать.
Все это время я пребывал словно бы во сне, в прострации. Созерцая издалека все, что они делали через меня.
Они были довольно осторожны и не искали чрезмерно самоубийственных развлечений, но вскоре я попробовал наркотики, потерял работу после недели прогулов и не сданного отчета, так как они хотели только развлекаться.
Постепенно в их большой и дружной семье наметился раскол. По мере того, как они насыщались чувствами и ощущениями кто-то становился более сильным, кто-то более слабым. У них появились две большие группы - Радикальные - те, кто хотел всего и сразу, чтобы праздник жизни продолжался без остановок любой ценой и Умеренные, те, кто хотел поберечь мое тело, чтобы его хватило на более долгое время. Меня и те и другие воспринимали не более чем ресурс, как полено в очаге, дающее тепло и свет.
Среди как Радикалов, так и Умеренных были и мужчины и женщины. Пожилой врач, Адам, известный в свое время гинеколог, обвиненный немцами в том, что он прерывая беременности, убивает цвет германской нации и будущих солдат Рейха. Богатый фабрикант, надеявшийся, что сила денег убережет его от концлагеря, и до конца веривший в то, что он особенный и что все вокруг ошибка.
Элитный врач и промышленник нашли духовное родство с бедным сапожником из Львова, чье золотое кольцо было его единственной драгоценностью. В концлагере он никогда не был, его, вместе со всеми евреями города расстреляли украинские националисты в самом начале войны. Он и после смерти сокрушался, что перед арестом нарушил какой-то религиозный запрет, связанный с пищей. От нарушения этого запрета он не мог удержаться и теперь, заказывая и пробуя блюда, категорически запрещенные ему при жизни.
На тему запретов он вел частые споры с польским раввином Исааком. Эти двое вообще были единственными, которые задумывались о причинах и смысле их посмертного существования. Но чаще всего их споры заканчивались ничем.
Те, кто не вошел в их коллектив, стали аутсайдерами, чьи желания никто не принимал во внимание. Таким был Студент, который до смерти учился в политехническом и любил высшую математику больше всего на свете. Никто больше не хотел тратить время на чтение книг, смысла которых не понимал. Поэтому Студент страдал, а когда они занимались сексом, застенчиво уходил дальше вглубь.
Плохо приходилось и бывшей приме всемирно известного балета, окончившей свои дни в газовой камере. Для нее пыткой было пребывание в моем неуклюжем, нелепом теле с излишней полнотой и негнущимися суставами. Тем более мужском.
Девочка, Мария, была единственным ребенком в компании мертвецов, чье золото попало в это проклятое кольцо. Родителей ее не было с ними и она до сих пор страдала от горя по убитому отцу и неизвестной судьбе матери. Она не видела смерти матери и мечтала о том, что ее мать могла выжить в концлагере и теперь живет где-то и ее можно найти. Однако все остальные хором сказали ей, что даже если бы мать и выжила, то сейчас уж наверняка скончалась от старости. Тратить время, силы и деньги, которых, кстати, с каждым днем становилось все меньше и меньше, они не собирались. Так как я не работал теперь, банковский счет пустел с угрожающей скоростью, учитывая посещение дорогих ресторанов и другие траты.
Играть девочке было не с кем. Ей хотелось к другим детям, играть, поговорить, она с завистью косилась на детишек, возящихся в песочнице, с куклами, ездящих на велосипеде или самокате по двору. Но взрослый мужчина играющий в классики с детьми мог бы вызвать подозрения у полиции, и взрослые мертвецы дружно сошлись на том, что от детей надо держаться подальше. Мультики взрослые также не собирались смотреть. В дальних закоулках меня, Мария плакала от боли и бессильной злости.
Я научился создавать для себя что-то вроде маленького убежища. Когда мне совсем не хотелось смотреть на то, что делает мое тело, я уходил далеко внутрь. Там у меня был маленький внутренний дворик дома моей мамы. Дворик со всех сторон закрытый стенами четырехэтажного дома. С одной дверью, заколоченной досками и воротами на улицу, закрытыми на ключ. В этом дворике прошло мое детство. Тогда, конечно, двери были распахнуты настежь, как и окна, выходящие сюда. Здесь даже росло небольшой чахлое дерево, постоянно страдавшее от сумрака и сухости. Мы всем двором поливали его, и летом было приятно копаться на пятачке земли рядом с выпирающими из земли корнями. Кто-то из взрослых сделал там песочницу и все дети играли здесь. На толстой узловатой ветке, росшей почти параллельно земле, повесили качели.
Когда я стал слишком большим для качелей и песочницы, я любил забираться на дерево с хорошей книжкой и представлял, что я храбрый исследователь в джунглях Амазонки или покоритель Африки и Индии.
У стены за деревом обычно стоял мой велосипед, когда я читал. Надежный двухколесный боевой конь и товарищ, на котором я мчался по каменным улочкам, один или в компании с парой мальчишек из своего дома - король Артур и его верные рыцари.
Теперь, в моем внутреннем дворике по прежнему висели качели и стоял велосипед, как и лежали самодельные игрушки в песочнице - искусно вырезанные из дерева старым Петером со второго этажа, стариком без ноги, которую он потерял в Сталинграде.
На дерево я не лазал, с игрушками, конечно, не играл. Я долго работал над креслом - большим, старым креслом с обивкой из прочной черной кожи, с толстыми широкими округлыми подлокотниками. Такое стояло у меня в кабинете дома. Купленное на распродаже и сделанное еще в 19-ом веке. Тогда умели делать хорошие вещи на десятилетия, не то, то сейчас. В этом кресле я и сидел. Обычно просто сидел, прикрыв глаза и погрузившись в прострацию - полудрему, полузабытье - без снов и видений. Наверное так мог бы чувствовать себя старый камень на склоне холма, принесенный ледником.
Когда мертвецы успокаивались забавляться с моим телом, я чувствовал это и открыв глаза пропадал из своего внутреннего дворика. Но он оставался ждать меня - маленький и такой уютный. Иногда мне очень хотелось остаться в нем навсегда. В настоящем. Чтобы тишина в доме и за закрытыми воротами на улицу сменилась привычными звуками жизни - разговоров, рокота моторов, стука каблуков. И чтобы окно на четвертом этаже, под крышей, открылось и мама, выглянув в него, позвала меня ужинать. Молодая и красивая, как в детстве, до того как алкоголь и тоскливая жизнь сделала ее седой и страшной.
Иногда я плакал в тишине внутреннего дворика о том, что было потеряно уже навсегда - о не исполненных детских мечтах, об ушедших близких, о серой скучной жизни и печальном настоящем, которое вело меня к концу.
Однажды, когда я привычно сидел в своем черном кожаном кресле, откинувшись на спинку, вытянув ноги, в калитку снаружи постучали.
Некоторое время я продолжал все так же сидеть, не понимая что произошло. Постепенно смутная тревога просочилась в мое сознание, блуждающее в пустоте. Я открыл глаза и посмотрел на калитку. В нее снова постучали - легко и несмело. Так стучит тот, кто боится, что его прогонят.
Я сидел, глядя на калитку и не знал, что делать. Мне до сих пор не приходило в голову открыть и посмотреть, что там за ней. Так же как я никогда не пытался войти в дом своего детства. Вернее я и так знал что там - чернота пустоты и небытия. Потому что моих скудных сил и так еле хватило чтобы воссоздать во всех подробностях этот маленький дворик, который я когда-то так любил, и который вместе со зданием был снесен для строительства новой скоростной магистрали в конце восьмидесятых. Я боялся заходить в черноту.
В калитку снова постучали. Я встал - неловко, осторожно, подошел к калитке и голосом очень странно прозвучавшем в этом месте спросил кто это.
Не дождавшись ответа, я потянул ручку на себя. За дверцей стояла Мария, в своем полосатом лагерном костюме, в уродливых на два размера больших штанах и с лысой головой. Она испуганно смотрела на меня.
Мгновение я смотрел на нее, стиснув челюсти, поглощенный внезапной волной гнева - и здесь они пытаются влезть ко мне. В последнее место, что у меня осталось.
- Простите, что я побеспокоила вас - тихо сказала она. - Я сейчас уйду.
В глазах у девочки были слезы, видимо мое лицо напугало ее.
Я бросил взгляд на тьму за ее спиной - там не было конечно ни улицы, ни фонарей - каменная брусчатка под ногами пропадала в нескольких шагах от калитки во дворик. Неожиданно я смягчился, сам не знаю почему. Я представил себе, как она скитается в этой тьме, пока ее старшие товарищи наслаждаются тем, что ей претит и вызывает отвращение - там вовне, в мире.
Она полуотвернулась от меня и стала таять в темноте.
- Подожди - сказал я.
Ее призрак снова испуганно глянул на меня и она так и застыла - полупрозрачная. Сквозь нее просвечивала темнота.
- Ты можешь войти, - тихо сказал я, делая шаг назад и открывая ей проход к калитке.
Не знаю, почему я так сделал. Только что я злился на нее и всех остальных - тех, кто отнял у меня нормальные жизнь и радость. И вдруг мне стало ее жалко. Маленькая девочка, так и не выросшая, не повзрослевшая за семьдесят лет, пролетевших мимо ее мертвых глаз. Так и осталась испуганной крошкой, которая ждет маму, что утешит любые беды, папу, который властно и решительно скажет “нет” любой беде.
На этом празднике мертвых она осталась в стороне, таким же изгоем, как и я.
Я прошел обратно во дворик со странным чувством, будто когда внезапно приходят гости к тебе домой, а посуда и пол не вымыты. Я немного стыдился своих детских воспоминаний. Нелепая песочница, глухие окна, старый велосипед - какая глупость, если вдуматься.
Но она не стала смеяться. Она медленно вошла, оглядываясь вокруг, провела кончиками пальцев по гладкой коже кресла и отчего-то посмотрела наверх.
- Здесь нет дождей - понял ее я. - велосипед не заржавеет.
Она кивнула и, осмотревшись, вдруг улыбнулась.
- Здесь такие-же качели, как в нашей деревне. Дядя Мордехай сделал их, когда я была маленькая. Можно я покатаюсь?
Я кивнул.
Она проворно и изящно залезла на гладкую деревянную доску, которая была подвешена на грубых веревках, оттолкнулась от пола и стала раскачиваться. Я уселся назад в кресло, делая вид, что вовсе не смотрю на нее.
Мы ни о чем не разговаривали. Просто она обживала мой дворик. После качелей она залезла на дерево, устроившись там на той же удобной плоской ветке, что шла почти параллельно земле, почти как лавка. Покопалась немного в песочнице, рассмотрела все игрушки старика Петера и выбрала лошадку, которой показала какая вкусная трава растет у основания дерева. Неизвестно где найденным кусочком мела она нарисовала клеточки на земле и попрыгала в классики.
Под конец она набралась храбрости и попросила у меня покататься на велосипеде. Я испуганно сказал, что катался на нем еще в детстве, так что наверное он неисправен и уж точно спустили воздух колеса. Но она снисходительно улыбнулась мне и сказала что с ним все в порядке. И в самом деле каучуковые шины были упругие и крепкие, как будто их только что накачали, и под пылью почти не было пятен ржавчины.
По дворику, впрочем ездить ей было некуда особенно - только и сделала, что пару кружков, поскрипывая пружинами седла и звоня в звоночек. Я живо вспомнил, как счастлив был, несясь под горку на этом велосипеде и что есть силы звонил распугивая прохожих с тротуара.
Поставив велосипед на место, она устроилась на широком подлокотнике кресла, привалившись к моему плечу и стала рассматривать квадрат неба в обрамлении стен дома. Там почему-то были звезды и месяц, хотя никогда раньше я не замечал их здесь. Или просто не смотрел пристально вверх. Она прикрыла глаза и задремала - маленький теплый комочек в нелепой арестантской форме. Рукав ее куртки задрался и стал виден татуированный номер на запястье. Я тихонько прикрыл его назад.
В какой-то момент все это вокруг показалось мне настолько странным, таким правдоподобным, что мне на какое-то мгновение представилось, что это моя спящая после веселого шумного дня дочь, и мы сидим во дворике моего дома, и сейчас теплый летний вечер, и пора уносить ее домой и уложить в кроватку. Мне уже почти представилась эта маленькая комнатка под крышей обвешанная смешными игрушками и оклеенная картинками с улыбающимися животными и феями и кукольным домиком из картонной коробки, разукрашенным мною акварельными красками. Я бы тихонько уложил ее и выключил свет, оставив лишь свет луны в окошке.
Через мгновение я очнулся от собственной дремы. На руках у меня никого не было, девочка истаяла как туман, стены дома и дерево с качелями поглощались мраком, и я обреченно понял, что сейчас придется возвращаться в реальный мир к телу, которым насытились мои мертвецы. Где оно будет - дома в объятиях очередной женщины или мужчины, или в подворотне с бутылкой портвейна, или в каком-нибудь кабаке, который закрывается? Все было мне мерзко и противно и хотелось остаться навсегда в своих милых грезах в компании мертвой девочки, которая казалась такой живой….
Так продолжалось еще долго - два или три месяца спеклись для меня в ком пропитанный алкоголем, сигаретами и сексом. Потом банк перестал обслуживать мою кредитную карту. Умеренные ругались с Радикалами, те несколько протрезвели, осознав, что за праздник жизни платить теперь нечем.
Еще какое-то время они протянули, распродавая мои фамильные драгоценности, мебель и бытовую технику. Дома остались картонки вместо кровати и ломаные стулья и стол со свалки. Приличная когда-то квартира теперь выглядела как облупленная развалюха алкоголика. Женщин и мужчин сюда они теперь приводили соответствующих - все больше тех, кто соглашался заняться сексом за пару десятков евро - все больше иммигрантов из северной Африки и Ближнего Востока. Их много теперь было в Берлине, а работы для них было слишком мало.
Я подцепил похоже сразу несколько венерических болезней и мучился по утрам от боли во время мочеиспускания. Пах чесался и покрылся красноватой сыпью. В те моменты, когда они смотрели на себя в зеркало, я внутренний предпочитал отвернуться чтобы не видеть отражения - грязного, запущенного.
Я отстраненно видел, что жизнь моя катится под откос, приближается к закономерному финалу. Но мне было теперь все равно. Все было безразлично.
Они тоже видели, как с каждым днем все становится хуже. Но они были как наркоманы - стремились еще на один день продлить удовольствие, урвать себе хоть каплю эмоций, немного переживаний.
Когда меня выселили из квартиры за неуплату, я отправился на панель. Радикалы недоумевали, как это им раньше не пришла в голову такая славная идея. Так удалось бы протянуть гораздо дольше. Теперь, без возможности мыться, стирать одежду и переодеваться вид мой был жалок и непрезентабелен. Немногие соглашались заняться со мной сексом, да и то были опять же иммигранты, которые платили мало, иногда обманывали и били. Я же был слаб и болен и не мог сопротивляться им. Потом меня избила местная мафия, стараясь отвадить от места, где мусульманские гомосексуалисты снимали “подружек”.
Денег на героин катастрофически не хватало и Радикалы решились на следующий шаг, не видя другого выхода.
Раздобыв обрезок водопроводной трубы я стал подкарауливать ночных подвыпивших прохожих и, нападая на них сзади, неожиданно, бил по голове, и с оглушенных собирал то ценное, что могло пригодиться - деньги, драгоценности, обувь, одежда. Телефоны и кредитки я выбрасывал в Шпрее, чтобы по ним меня не могли вычислить.
Зима была хоть и не слишком холодная, но меня стала постепенно доканывать. Постоянные ночевки на улице, в каких-то дырах, обложившись картоном от упаковок телевизоров и холодильников, привели к тому, что я схватил пневмонию.
Развлечения теперь сводились к дозе героина, а все остальное время было поделено между изматывающим кашлем, высокой температурой, зудом в паху, страшной головной болью и хронической усталостью.
Как-то раз, холодным, морозным днем, я брел, шатаясь по обочине тротуара, вместе с обрывками газет и прочим мусором, что нес ветер. Я шел без какой-либо цели, просто чтобы согреться. До встречи с наркодилером было еще около трех часов и это время нужно было как-то убить.
Мертвецы внутри меня угрюмо молчали, заставляя с трудом переставлять ноги измученного тела. Наверное, если бы не они - я бы уже давно замерз насмерть - но они никогда не спали и могли заставить тело двигаться невзирая ни на что, пока оно было еще живо. В человеке на самом деле очень много сил, но большинство из нас не знает на что способно. Жаль, что я узнал это таким страшным способом.
Прохожие с омерзением отворачивались от жуткой, ковыляющей фигуры, облаченные в воняющие лохмотья. Живой труп, гниющий заживо, был самым худшим из бомжей Берлина. Все остальные давно бы сдохли от такой жизни. Я же еще держался. Мертвецы выжимали из меня последние капли жизни.
За невысокой каменной оградкой я увидел рождественскую службу через распахнутые двери древнего собора. Нарядные, оживленные люди с детьми входили через эти двери, чтобы приобщиться к радости. Тихонько плакала Мария, вспоминая рождественскую елку детства, евреи свои праздники. Я вцепился холодеющими пальцами в литые чугунные кресты, вмурованные в верхушку ограды, чтобы держаться на ногах. Силы стремительно уходили, и даже непреклонной воли мертвецов не хватало, чтобы заставить опухшее от болезни, алкоголя и наркотиков тело, сотрясающееся в горячечном кашле двигаться дальше.
Это было последнее развлечение, которое они могли увидеть из моих глаз. Последнее ощущение ледяного железа в пальцах, и там, за оградой - жизнь - наполненные жизнью люди, смеющиеся, улыбающиеся, раскрасневшиеся на морозце. Аккуратные, хорошо одетые, хорошо пахнущие. Красивые женщины, мужчины, счастливые дети. Вся жизнь, что была доступна им, и вот теперь они, уже во второй раз потеряли ее.
Они тоскливо взвыли от разочарования и злости, когда ощутили, как сердце с натугой, в последний раз сжалось прокачивая кровь по героиновым венам, и остановилось. Пальцы разжались и мое тело с глухим стуком упало на асфальт. Раскрытые глаза еще видели мостовую, мусор, ноги прохожих и огни автомобилей. А потом все вокруг заволокло серой мутью, пеленой и я понял что умер.
Теперь я отчетливо ощущал рядом их всех. Видел, как они растерянно стояли над моим трупом - страшным, грязным, с длинными свалявшимися волосами, в кошмарных обносках. Но и тело и все вокруг теперь было каким-то выцветшим, мутно-серым. Так бывает, если смотреть сквозь очень грязное стекло - кажется все можно различить, но подробности ускользают также как и цвета.
Какие-то люди подбежали к трупу, пощупали пульс, но искусственное дыхание, конечно никто не стал делать. Чуть погодя прибыла полиция, скорая. Тело осмотрели, попытались что-то сделать, но потом констатировали смерть.
Тело запаковали в черный мешок и отправили в морг.
Пока обмытое, вскрытое тело лежало на никелированной стали патологоанатомического хранилища призраки ругались, спорили и обвиняли друг друга. Умеренные упрекали Радикалов, за то, что они так бездарно всего за несколько месяцев погубили тело, в котором можно было бы прожить еще немало лет. Но все это было весьма мутно, слабо, вяло. Призраки светлели, становились постепенно прозрачными, бесплотными тенями. Поглощенная жизнь, все впитанные удовольствия, развлечения вытекали из них, не держались теперь.
Я был таким же призраком - бесплотным и беспомощным. Но я был теперь гораздо сильнее их - я еще не успел растратить осколки жизни, что были со мной еще совсем недавно. Они избегали встречаться со мной взглядом. Старались игнорировать меня. Они не хотели ни думать обо мне, ни видеть меня.
Теперь они обсуждали планы на будущее.
Кто-то должен был подобрать кольцо. Кто-то должен был взять его себе.
Голодные в ожидании долгожданного пира, они гадали кто это будет - женщина или мужчина, молодой или старик? Сколько денег будет у следующей жертвы на счете? Что можно будет сделать и для кого в первую очередь. Они осматривались вокруг, пытались рассмотреть сквозь мутную пелену посмертия работников морга, которые по своим делам проходили мимо моего трупа.
Я молчал. Я улыбался. Я знал то, чего не знали они. Теперь, когда мое сознание было свободно от их гнетущего давления, когда они больше не могли оттеснять меня далеко назад я наконец стал самим собой. Конечно мертвым, но собой. Пусть я не мог больше чувствовать больше ничего, не мог дышать, не мог коснуться ничего, но по крайней мере исчезло равнодушие ко всему происходящему. И теперь у меня было кое-что, о чем они все не знали, но вскоре им предстояло об этом узнать.
Прошло несколько дней, в течении которых полиция идентифицировала труп и искала родственников, в первую очередь жену. Однако ни жены, ни живых близких родственников у меня уже не было. Из морга труп отправлялся на похороны. Для покойника, которого хоронили за муниципальный счет, бездомного бродяги без счета в банке, процедура была быстрой и простой.
И когда тело стали готовить к последнему пути, они заволновались. “Кольцо, шептались они - когда же кто-нибудь возьмет кольцо? Ведь они же не могут пройти мимо него просто так? Ведь это безвестный покойник, и никто не спохватится, если кто-нибудь возьмет его. Ведь оно дорогое. Оно сделано из чистого золота. Кому, как не нам знать это”. Они все бормотали эти бесконечные слова и увивались вокруг работников, перегружавших обмытое и вскрытое тело на металлическую каталку. Они пытались заглядывать им в глаза, пытались шептать что-то на ухо. Но те были слепы и глухи к их словам и не различали теней. Они были неуязвимы для них. Они выключили кольцо из своего мира. Для них кольцо было принадлежностью трупа.
Трупа у которого был секрет. И только я знал какой. Я затаенно улыбался, со стороны наблюдая за бессмысленной суетой призраков.
Ведь в соответствии с моим завещанием, составленным задолго до того, как я подобрал на мокрой улочке Вены золотое кольцо, мое тело должно было быть похоронено вместе с личными украшениями. Под украшениями понимался старый крестик, подаренный бабушкой. Но и кольцо тоже подпадало под эту категорию, а оно было зафиксировано в полицейском протоколе. Так что кольцо, которое сняли с мертвого пальца, вместе с крестиком, в полиэтиленовом пакетике положили мертвецу на грудь.
Муниципальные работники строго выполняют протоколы, за этим хорошо следят.
Когда каталку поместили напротив полукруглой дверцы в стене они напряглись и что-то заподозрили. Скрытая за стеной энергия просачивалась и сквозь толстые кирпичные огнеупорные стены.
Это был крематорий. Мое тело должны были сжечь. Чугунные створки со скрипом растворились и мне на миг почудилось, что это крематорий Освенцима. Когда они шарахнулись в ужасе от открывшейся топки, я расхохотался. И продолжал смеяться, пока они с ненавистью смотрели на меня, что-то кричали, плакали, умоляли, пытались рвать на себе волосы, рваться куда-то. Но никуда они не могли деться от своего кольца - от своего проклятия и посмертия.
Потом работники крематория с лязгом задвинули стальную пластину настила вглубь топки и со скрежетом захлопнули люк. А потом взревело газовое пламя, которое било со всех сторон на мое тело. И вместе с ним я чувствовал, как и мой дух, мой призрак начинает распадаться, исчезать, рассеиваться. Я чувствовал, что я на пороге чего-то нового, и было волнительно и страшно, как на первом свидании с женщиной.
Я бросил взгляд на призраков и увидел как и они сгорают, страшные, жалкие, перекрученные, с бесконечной тоской и голодом по жизни, которой им было так мало и так не хватило. И только девочка, Мария, стояла в потоке пламени, обхватив себя за плечи, как будто ей было холодно, и таяла молча.
Ревущим огнем меня начало как будто поднимать куда-то вперед и вверх, и я сам не знаю зачем протянул ей руку и позвал. Она посмотрела на меня и на мгновение глаза ее загорелись - жизнью, удивлением, надеждой, благодарностью? Она осторожно, нерешительно, боясь, что я передумаю, протянула свои маленькие тонкие пальчики к моей ладони, обхватила ее, и ревущая сила закружила нас, потянула куда-то в ослепительный яркий свет, ярче и жарче солнечного и чего бы то ни было вообще, но вместе с тем не ранящего и не обжигающего. Я успел удивиться этому как сознание мое перестало …
КОНЕЦ ПОВЕСТИ
Нравится повесть? Это результат кропотливого литературного труда. Помогите автору улучшить условия работы. Поддержите творчество Сергея Лопарева денежным переводом с пометкой "Для Сергея Лопарева".