Я ничего не вижу. Ярость закрыла пеленой мои глаза. Отец, будучи в уже в состоянии близком к обморочному, неся пьяный бред о непослушании и школе жизни, исполосовал мою пятую точку и спину так, что по краям следов от ремня сочится сукровица. Разочарованный, разъяренный, получивший очередную дозу непонимания и предательства от, казалось бы, близких мне людей, бегу из дома на улицу, не видя ничего и никого перед собой. Медлительная тень между первым и вторым этажом, тяжело дыша, лишь только успела поднять голову при виде моего стремительного спуска по лестнице. Звон стекла, белая жидкость растекается по лестнице, причитания и проклятья в след. На секунду останавливаюсь на выходе из подъезда, решая в какую сторону бежать дальше и решение приходит само собой. Заброшенная стройка, окутанная тайнами, мифами и плохой репутацией, та стройка, которую мы с уже бывшими друзьями не раз исследовали, измеряя свою храбрость, сейчас казалась самым наилучшим вариантом.
Меня трясет от гнева, нервов и боли. Перед глазами встает эта парочка, мент, неадекватный отец и кривая усмешка матери, которая из-за страха перед отцом, смешанного, как мне кажется, с отсутствием всякого сочувствия ко мне, при каждом ударе поучает меня. Гады, гады! Как же я вас ненавижу! С этими мыслями и чувствами, совершенно обессиленный, сначала прислоняюсь к прохладной стене, закрываю глаза и чуть позже, немного расслабившись, сваливаюсь на бок и засыпаю в позе зародыша.
Мне нравится купаться в реке. Несколько недель назад, на рыбалке, я нашел уединенную заводь. Маленький пляж с берега закрыт кустами, вода спокойная, небольшой водоворот создает резкий изгиб береговой линии. Вот и сейчас я переплываю заводь, стремясь попасть на противоположный берег этой небольшой по ширине речушки. И вот, на середине реки, все мои старания обрывает некто, поймавший мою правую руку. Он трясет меня за нее, не отпуская, при этом настойчиво так, говорит громко, в ухо: «Эй, пацан! Ты живой! Вставай!».
Вокруг темно. Резко пробивший озноб моментально приводит в чувство. Глаза, понемногу адаптировавшиеся к темноте, и различают прямо перед носом пару сапог с неприятным запахом. Моя правая рука находится в довешанном состоянии и беспрестанно трясется. Запястье ее охвачено чьей то большой и холодной рукой и этот голос: «Вставай, тебе говорю!». Первое что приходит на ум, так это «дяденька, не бейте!», после мгновенная мобилизация и вот я уже сижу на пятой точке, вжав колени в грудную клетку и спрятав голову подмышку. Хриплый смех, шарканье удаляющихся вверх по лестнице ног, которые, впрочем, замирают через несколько ступеней.
- Замерз? Эй, пацан, слышь? Замерз, я спрашиваю? Ну, так пошли!
Неуверенно, я сначала поднялся на ноги, переминаясь с одной на вторую, несколько секунд стоял в нерешительности, и, все таки шагнул вверх по лестнице. Картина вечера разбудила во мне гнев, уснувший вместе со мной на этой грязной площадке между этажами, по этому и страха не было. Вместе с гневом пришел озноб, подгоняемый прохладой ночи. На втором этаже моего убежища, в одной из комнат стояла старая, с прогоревшими в некоторых местах стенками, буржуйка, разорванный разбитый диван без спинки, а на полу разбросаны в большом количестве журналы. Незнакомец неспешно собрал макулатуру, забросил в печь и поджег ее. На стенах заплясали блики и, в неровном свете пламени, мне удалось разглядеть фигуру хозяина этого жилища. Это был невысокий мужчина неопределенного возраста, с густой, косматой бородой, нечесаными и нестриженными волосами, одетый в робу, в которой ходят дворники. Казалось, он забыл о моем присутствии, потому как совершенно не обращал на меня никакого внимания. Я присел на край дивана и погрузился в воспоминания. Перед глазами мелькали события дня: отличное утреннее настроение, ухудшившееся с появлением этой пары девченок из соседних подъездов, драка, сосед-милиционер, инспектор из детской комнаты милиции, пьяный отец на кухне. Я смотрел на огонь, который пробивался из дыры боковой стенки буржуйки и, казалось, этот огонь пляшет в моих глазах. Огонь злобы и ненависти от несправедливости и предательства.
Через некоторое время, нарушив тишину хриплым низким голосом, мужчина велел мне собрать еще журналов и закинуть их в печь. Я, не проронив не единого слова, собрал несколько штук и попытался открыть дверцу печки, но когда я прикоснулся к ней, от кончиков пальцев, вверх по руке, ударяя в плечевой сустав, прострелила молния. Ожог получился внушительным. Кожа на подушечках пальцев стала гладкой, твердой и поменяла цвет на коричневый, а вокруг меня воздух заполнил паленый запах. Я резко отдернул руку, другой рукой схватился за запястье обожженной руки и пронзительно застонал. Мой новый знакомый, напротив, вместо слов сожаления или какого либо участия, расхохотался хриплым басом, а когда приступ смеха сошел на нет, посмотрел на меня, при этом огонь догорающих журналов в печи как-то адски играл в его глазах, сказал одну фразу: «Не позволяй обстоятельствам и эмоциям выбивать тебя из колеи, всегда будь предельно собран и внимателен, иначе обожжешься еще не раз». Это был первый урок от деда, так я его назвал.
Я возвращаюсь домой только для того, чтобы проверить, не сдох ли мой батя и не спилась ли окончательно мать. Все свое свободное время, а у меня его благо много, я провожу с дедом. Моя чаша терпения переполнена, ненависть к окружавшим меня когда-то людям переполняет мое сознание. Неоднократно ловил себя на том, что стою с камнем или палкой в руках недалеко от детской площадки в нашем дворе и внимательно наблюдаю за происходящим на ней. Или дома, пробираясь во мраке ночи к мамкиной заначке, не упущу случая заглянуть в зал, где по обыкновению в коматозном состоянии почивал отец. В эти минуты я был готов убить его, бросив подушку на лицо или ударив его чем-то тяжелым, однако мысль о том, что он может проснуться или удар мой окажется не достаточно сильным, чтобы с первого раза покончить с ним, да и элементарная трусость, меня останавливали. Ведь если мое мероприятие окажется безуспешным, я опять попаду под град ударов и не факт, что в похмельном бреду он не кончит меня.