Все так странно, странно, странно. Мы никто друг другу, и тем не менее, ссоримся.
А сегодня наша тройка уезжает на Пасху, и тебя, видите ли, Оля попросила нести ее сумку.
Я не понимаю, почему ты будешь нести ее сумку? Почему не мою? Она вперед попросила.
Поезд уходит в двенадцатом часу ночи. С Кушвы добираться трудно, да и опасно. Вот нас и будут провожать: Аннушку – Кешка, Лельку – мой ты. А меня? А я с боку припека.
Беру шинель. А пошли все… Точнее, а пошла-ка я. И иду-ка. Тормозит почти пустой межгород. Молчаливо открывает двери. Я пристраиваюсь в мягкое кресло. Мимо плывут огни города, и метут мокрое небо метелки голых деревьев.
Когда на вокзале появляется группа товарищей, тебя среди них нет. Взвинченная Лелька, першая сама свою сумку, припечатывает меня презрительным взглядом:
– Он подумал, что ты пешком отправилась, и посвистел тебя догонять.
Меня волной окатывает раскаянье. На часах пятнадцать минут двенадцатого. До отправления поезда двадцать минут. Представляю себе: вот я бегу, на полдороги встречаю его, бежим вместе обратно… Что ж мы успеем. Навесив на подруг свою сумку, я горохом скатываюсь со ступеней вокзала.
Мои желто-оранжевые сапоги моментально теряют свой цвет, маскируясь под раскраску грязной весенней ночи. Моя маленькая черная шляпка норовит слететь и вернуться к брошенным на попечение Нюты вещам. Дорога передо мной черна и пуста. Мне страшно. Но я же обидела тебя, и не могу теперь уехать. И я бегу, шарахаясь от странных теней и странных собак, недобро сверкающих зубами в темноте. Бегу, потому что всегда была такой. Всегда многовато думала о том самом миге, что между прошлым и будущим. Сейчас. Только сейчас. Ничего не оставляя на неизвестное завтра. При взглядах на часы (когда вдруг редко-редко попадется горящий фонарь) – я холодею. Я бегу быстро, но минуты тоже движутся, хотя и, пытаясь мне помочь, тормозят изо всех сил.
Когда я вбегаю в общежитие, ничего не остается, кроме как сесть на коридорный подоконник. И сидя на нем, залитом синевой из-за окна и белым мертвенным светом лампы дневного освещения, я слушаю, как гудит мой поезд, минуя 365 километр, станцию электрички на Кушве. Как стучит он колесами к моему дому. И мне стыдно, но все это уже пустое.
Так я сижу, когда внизу, на первом этаже, хлопает дверь, ты устало поднимаешься на пятый, и останавливаешься, увидев меня. Как всегда, от смущения мне хочется захихикать. Я и хихикаю, отвернувшись к стеклу, в котором вижу, как ты подходишь к своей двери, берешься за ручку, но потом, передумав все-таки, опускаешься на пол возле комнаты.
– Ко-ошмар… Ко-ошмар… – тянешь ты. – Я – на трамвай, по Кушве, перебудил всех собак. На вокзале ее нет. Я обратно. Думал: все – напали на козлика серые волки. Грабители, маньяки, хулиганы, упала, поскользнулась, ножки переломала. Вижу, что-то ползет – думаю- хана. Но хоть живая. Нет, не она – пьяный валяется…
Моя глупая ухмылка ползет шире. Зубы, как говорится, становятся здоровее и радостнее. Наконец мне удается задавить ее.
– Пошли. Может, сумеешь хотя бы через Чусовскую уехать. На электричках.
Киваю. Думаю, что, может быть, он поедет со мной. По крайней мере, маме с вокзала позвоню, чтоб не переживала. Скажу просто – опоздала на поезд.
Странное это чувство, когда опоздаешь на поезд. Кажется – для тебя все закончилось. Можно подумать, когда задний вагон помашет тебе печально хвостиком, что-то страшное произошло с тобой. Ты опоздал на всю жизнь?