Свадебная фотография крестьян Дмитрия Шаршукова и Марии Шапочкиной. Село Ижевское, 10 (23) февраля 1910 года. Фото Ивана Филатова из архива Евгении Александровны Гулиной.
Подпись на обороте: «В знак глубокого уважения дарю тестю Ивану Михайловичу и тёще Анне Александровне в память о нашей свадьбе сост. 10 февраля 1910 года. Дмитрий и Мария Шаршуковы».
И Шапочкины, и Шаршуковы были большими и зажиточными ижевскими семьями. Отец Марии Иван Михайлович был сельским старостой, отец Дмитрия Яков Дмитриевич — волостным судьёй.
Но эту красивую пару, как и сотни других в богатом Ижевском, ожидала тяжёлая судьба. Приводим отрывки из мемуаров их сына, Михаила Дмитриевича Шаршукова (1928–2016).
«Мой отец, Шаршуков Дмитрий Яковлевич, родился 10 мая 1885 года. Родился пятым ребёнком, последним. В 1907 году (22 года) был призван на военную срочную службу и служил до 1910 года. В 1910 году 10 февраля отец женился. В 1914 году призвали отца на войну — Первую мировую. Там пробыл он до 1918 года; служил телеграфистом и там, на войне, встретил советскую власть — „родную“.
В годы НЭПа отец где-то распахал целину и засеял просом; урожай был богатым. Зерно продавали государству, но складов не было, и власти решили насыпать просо на втором этаже дома на Красной улице, где позже был ДК (сейчас на этом месте находится „Пятёрочка“. — ДФ). Мешки по 75-80 кг отец таскал на спине, отчего получил паховую грыжу. Пол же на втором этаже рухнул и зерно оказалось внизу и смешалось с землёй, мусором... Так и в дальнейшем новая власть переводила „шило на мыло“.
В 1927–28 гг. отец работал в гослесфонде; ухаживал за лесом, сажали новые делянки. Отец участвовал в церковной жизни — пел в хоре; он был верующим человеком. В эти же годы занимался пчёлами; т. е. пчёлами он, наверное, занимался всегда, так как дед имел пчельник.
Отец был здоровым, крепким мужиком, ведь все работы по хозяйству выполнялись вручную, а скота-то было — полный двор (коровы, лошади, свиньи, птица).
Мать моя, Шапочкина Мария Ивановна, родилась 18 мая 1893 года. Третий ребёнок, и всё девки, только четвёртый будет сын Иван. Её мать, Прасковья Алексеевна Шапочкина (Горелышева), после рождения сына Ивана в 1895 году умерла. Матери тогда было два года. Моя бабушка Прасковья жила в богатой семье и перед своей смертью разделила детям именной капитал (она же, в свою очередь, получила наследство от матери, т. е. моей прабабушки). И у матери были золотые вещи (часы, кольца, брошь и другие). Они не были отняты при раскулачивании; впоследствии они помогли нам выжить и не пойти по миру.
С окружающими людьми мать умела общаться, к ней тянулись; умела поддерживать разговор и уважала добрых людей. В молодости мать танцевала: это она меня научила правильно кружиться в вальсе. Мать была любима: как своим мужем (моим отцом), так и другими родственниками, подругами. Об этом вспоминает Антонина Васильевна Некрасова (Томилина) — двоюродная племянница отцу: „Мария была красива и нравилась многим“.
Родители жили хорошо. <...> Но дальше хорошо жить не дали большевики, пришедшие к власти в октябре 1917 года. <...> И вот весной 1929 года начали раскулачивать крестьян: отнимали дома, живность, орудия труда и всё остальное; семьи высылали в северные и восточные районы России; за один месяц в Ижевском было раскулачено 200 семей.
Нас раскулачили в марте-апреле 1929 года: всё отняли, а нас выгнали на улицу — живи где хочешь и как хочешь. <...> В 1930 или 1931 году отец с матерью уезжают в Тульскую область, г. Ефремов. <...> Но там возник скандал: в совхозе пали телята, и в этом обвинили отца. Родители уехали оттуда и вернулись в Ижевское. Это был 1932 год.
Когда родители приехали в Ижевское, был создан уже колхоз; отец в колхоз вступать не хотел, тогда отца и Сидорова Алексея Ивановича (и других) осудили на три года ссылки и отправили в Архангельск. Сидоров А. И. дожил до срока, отец же — не дожил месяца два.
В 1932 году подверглась репрессиям и мать (второй раз!); её посадили в тюрьму за невыполнение невыполняемого твёрдого задания (в начале 1930-х — требование уплаты налога продуктами или полевыми работами. — ДФ); она пробыла в тюрьме месяца 2,5–3. Тогда мы оставались полностью беспризорными. И нас, детей, разобрали (кроме Михаила у Шаршуковых было ещё трое детей. — ДФ). <...> Все мы жили в разных семьях. <...> Какое же было у нас детство? Оно было украдено у нас большевиками».
После раскулачивания, выселения из Ижевского и ссылки мужа Мария Ивановна вместе с детьми скиталась по соседним районам и посёлкам, работала уборщицей и истопником в разных школах, поварихой в совхозе, стирала бельё учителям. До 82 лет, не сумев доказать свой трудовой стаж, Мария Ивановна не получала пенсию и получать стала только в 1975 году — и то не свою, а за погибшего на войне старшего сына Якова — 33 рубля.
Несмотря на трудную жизнь и тяжёлую низкооплачиваемую работу, Мария Шаршукова прожила 91 год.
«Что ещё сказать о матери? — пишет Михаил Шаршуков. — Она очень многое умела: шить, вязать, готовить, печь пироги, починять одежду. Всё это нам очень помогало при таких трудных жизненных ситуациях. Нам, детям, мать перешивала из старых вещей — как своих, так и родственников. Кроме того, она и людям помогала таким путём пережить трудное время, когда новых вещей не купить. Характер [у неё] был ровный, но нервы были потрёпаны, и часто мать, не сумев постоять за себя, плакала».
В Хилковском конце Ижевского сохранился дом, который Яков Дмитриевич Шаршуков построил для младшего сына Дмитрия. Вот как трогательно о нём писал Михаил Шаршуков:
«Наш дом был построен моим дедом Яковом Дмитриевичем Шаршуковым в 1894–96 годах. Кирпич дед выжигал на своём небольшом заводе.
В течение всей своей жизни я знал наш дом; мне о нём говорила мать, а также родственники, соседи, знакомые. Однако смотрел я на него на ходу, не останавливаясь, боясь привлечь внимание людей; ведь считалось, что раскулаченное имущество отобрано насовсем (а кулаки считались как враги народа) и его невозможно вернуть; но этот дом наш, наш, и из моего сердца его не вырвет никто.
Дед передал дом младшему сыну — Дмитрию. Отец мой должен был передать дом нам, его детям; и если следовать извечному правилу — младшему сыну, то есть мне — Шаршукову Михаилу Дмитриевичу.
Но большевики-сталинцы прервали этот идущий из веков процесс, разорили крестьянство и решили насильно создать колхозы — на крови и слезах».
24 марта 1993 года Михаил Шаршуков добился в суде реабилитации отца, но вернуть дом не смог — ему выплатили компенсацию в размере... нескольких МРОТов.