Оглядка
Прорезался один интересный вывод. По нынешним временам, в сложных областях человеческой деятельности, будь то АЭС, транспорт, медицина, политика, – ЧП происходят чаще по вине рядового нажимателя кнопок. Это мысль не моя. Но, думаю, система, созданная специально для того, чтобы нажиматель кнопок не ошибался и нормально функционировал, в наше время настолько перегружена сама собой, что работать в ней, подобно лазутчику во вражеском стане, должно помогать чувство постоянной опасности. Хорошее, древнее, историческое чувство, чувство оглядки. Его прекрасно использует и поддерживает капитализм. Страх – его движущая сила.
Вот мы, летая, воспитанные Аэрофлотом, пропитанные его духом, наглядевшись на всякие ЧП, выжившие, – интуитивно выработали это чувство в себе.
Я иду на работу с чувством, если не радости, то удовлетворения, что самовыражусь. Это само собой. Ну, еще и что заработаю за рейс определенное число рублей. Этого не отнимешь, это зримо.
Но есть еще то сложное, мобилизующее чувство, что в авиации выражается одним словечком: повнимательнее.
Чтобы выжить в нашей системе, помимо обычного фактора риска самого полета, с его возможностью отказов, непогоды и т.п., надо любой факт, любое действие, любую информацию мгновенно осмысливать с точки зрения клюющего воробья: чем опасно, каким образом может вызвать опасность, какие могут быть отдаленные последствия? Как обойти, как вообще избежать? Если неизбежно – как обставить свой зад обтекателями, как отписаться?
На работе нельзя благодушествовать. Нельзя наглеть, зажираться. Это чувства, не свойственные живой природе, искусственные, выработанные цивилизацией. А вот страх – естественное, природное, жизненно важное чувство.
Страх – это мысль. Бесстрашие – в расхожем его понимании – глупость, бессмыслица. Преодоление страха – работа мысли.
Вот тебе и свободный, творческий труд, раскрепощенная личность. Слишком было бы просто.
Иные скажут: ответственность; мы говорим: нет, страх.
Еще и еще раз повторю, и не один я: бесстрашные дураки гниют на кладбищах.
Я за свою жизнь набоялся предостаточно. Но не настолько, чтобы и теперь жить без восемнадцатикратной оглядки.
Повнимательнее!
Высота сиденья
Недавно летали с Лешей в Норильск, и нам не удались посадки. Машина только что из ремонта, подушки сидений новые, высокие, не убитые до тонкости пилотскими чугунными задами, и даже если опуститься до упора вниз – горизонт проецируется чуть не по верхнему обрезу лобового стекла. А привычное глазу положение – нижняя треть. Приходится откидывать назад спинку сиденья, чтобы смотреть на горизонт через эту нижнюю треть стекла. Но тогда далеко от штурвала – прямыми руками приходится его крутить. Поближе подъехать – надо педали в глубину угонять.
Регулируешь, регулируешь, туда-сюда… все не так. И хоть глаза вроде и видят тот горизонт на нижней трети, но обрез козырька приборной доски от глаз дальше, угол зрения другой, полосу охватываешь взглядом уже на другом расстоянии… короче, словами все описать я не могу, это вырабатывается годами и определяется одним только ощущением удобства, влитости в кабину, подбирается перед полетом за 5-10 секунд перемещением кресла, спинки, подлокотников и педалей, и потом проверяется удобством отклонения всех органов управления.
А тут – ну не так, и все. А в результате – ложное ощущение, что ты летишь над бетоном выше или ниже; на выравнивании, на скорости 260, когда ты должен вертикальную 3-4 м/сек уменьшить до нуля, в диапазоне высот 6-4 м, за две секунды, где все на интуиции и шестом чувстве, – в этот момент тебе кажется, что ты идешь чуть выше, что еще полсекунды… подпустить землю поближе… удар! – вот она, земля-то.
Ну, хорошо, мы опытные профессионалы, мы и это предвидим, и заранее подкрадываемся так, чтобы даже если и ошибешься, то удар будет легким толчком. Все посадки и так на пятерку, но Леша долго переживал: перегрузка 1,4 – верхний предел пятерки, а ведь он – Мастер, ас.
Но – дошло. И третью в этот день посадку я выполнил нормально, взяв управление у Леши и выравнивая, как мне казалось, чуть выше.
Ласковый май
Года три назад, услышав «Белые розы» в исполнении «Ласкового мая», я подумал: началась эра примитивной, бездуховной музыкальной жвачки, возбуждающей низшие отделы спинного мозга. Пустой музыкальный онанизм. Музыка для подростков, написанная подростками же, цепко держит недозрелый туповатый интеллект в мягких кошачьих лапках. И немногим, весьма немногим индивидуумам удастся пробить этот уровень и вырваться над ним, – и то, путем серьезной работы над собой. А кому это сейчас надо – работать над своим интеллектом.
При Моцарте, Бахе, Бетховене, даже при Чайковском, для подростков музыку не писали. Подразумевалось, что отрок способен понять то же, что и взрослый, а если не понимает – пусть стремится стать взрослым. И вообще, музыка писалась для народа, а не для его групп и классов.
Слушая эту… этот ритмический шум, эти три аккорда, я думаю: еще на поколение мы отброшены назад, к жвачке, к потреблению, к винтикам, к «кулюфтиву», к стае особей с дремлющим, подростковым интеллектом.
В наше время, вернее, в это безвременье, надо изо всех сил держаться за классику. И я, донашивая предпоследние штаны, благодарю судьбу за то, что на этой работе хоть книги, по любой цене, могу покупать свободно, где ни поймаю. Да только прилавки забиты дерьмом детектива, фантастики и секса, в его кооператорской интерпретации. Редко где поймаешь вечную вещь – да еще, по иронии судьбы, ценой гораздо ниже, чем у остального чтива. Примета времени: так вот ценится настоящее и вечное в наш век временщиков и временного.
Предыдущая часть:
Продолжение: