Ещё вчера страна голодала и лежала в руинах Гражданской войны. А уже в 1922 году в Москве снова зазвенели бокалы: рестораны, шампанское рекой, чёрная икра, цыганские романсы и фокстрот. Это был «угар нэпа» - короткий, лихорадочный праздник новой буржуазии на фоне ещё бедствующей страны. Заглянем в меню тех ресторанов и в этот резкий, почти неприличный контраст изобилия и нищеты, знакомый нам по Булгакову и Зощенко.
Праздник на пепелище
После лет голода и разрухи Москва внезапно снова начала пировать. И этот контраст поражал современников до глубины души.
После тяжёлых лет Гражданской войны нэп вернул в Москву рестораны, шампанское и икру, и страну охватила лихорадочная жажда развлечений. «Ревущие двадцатые», «угар нэпа» - так называли эти годы. Граждане молодой советской страны, измученные военным коммунизмом и недоеданием, бросились веселиться почти «как раньше» - но быстрее, отчаяннее, безрассуднее.
Один из меньшевистских лидеров, выпущенный из тюрьмы в начале 1922 года, был буквально шокирован увиденным. Он описывал, как в условиях ещё недавнего голода Москва веселилась, ублажая себя пирожными, прекрасными конфетами, фруктами и деликатесами, а женщины снова гордо выставляли напоказ роскошные наряды, меха и бриллианты.
Это было что-то невообразимое после лет лишений. Контраст между вчерашней разрухой и сегодняшним изобилием казался почти неприличным.
Откуда же взялось это внезапное изобилие? Чтобы понять «угар нэпа», нужно вспомнить, что такое был сам нэп.
Что такое нэп и откуда взялись деньги
Внезапное возвращение роскоши не было чудом - у него была конкретная экономическая причина. Большевики совершили резкий поворот в политике.
В марте 1921 года большевики перешли к новой экономической политике (нэп), которая разрешила частное предпринимательство и открыла дорогу новым дельцам - нэпманам. Политика «военного коммунизма» после Гражданской войны завела страну в тупик: население дало понять, что больше терпеть её не намерено. Сам Ленин признавал, что нэп был вынужденной уступкой.
Нэп разрешил частную деятельность в торговле, промышленности и услугах. И тут же, как грибы после дождя, появились частные предприниматели - нэпманы, или, как их ещё называли, «совбуры», советские буржуа.
Эти люди быстро сколачивали капиталы на торговле, посредничестве, мелком производстве. У них появились деньги - и желание эти деньги тратить.
И тратить их красиво, напоказ. Именно этот спрос на роскошь и запустил маховик нэпманской ресторанной жизни.
Так кто же были эти люди, заполнившие столики московских ресторанов?
Кто такие нэпманы
Нэпманы стали главными героями - и главными злодеями - эпохи. Официальная пропаганда их презирала, но без них экономика не могла обойтись.
Нэпманы - это новые советские предприниматели, разбогатевшие на частной торговле, которые стремились демонстрировать своё богатство напоказ. Современники описывали их как людей громких, развязных, в дорогих, но часто безвкусных нарядах. Они сорили деньгами, заказывали самые дорогие блюда, требовали шампанского и музыки. Для нэпмана ресторан был не просто местом, где можно поесть, а сценой, на которой разыгрывался спектакль его успеха.
Само слово «нэпман» стало нарицательным благодаря театру. В одной из эстрадных постановок 1921 года актёр Борис Борисов играл героя по фамилии Нэпман - и словечко мгновенно вошло в обиход.
Современники язвительно отмечали, что нэпман - это не настоящий буржуа. У старого, дореволюционного буржуа были вкусы и даже принципы, он любил всё тонкое и пикантное. Нэпману же нужно было лишь одно: чтобы было похоже на «раньше» или на «заграницу».
Кутили нэпманы с размахом. По воспоминаниям князя Сергея Голицына, они «веселились искренно, безмятежно и легкомысленно», устраивая загулы в ресторанах и катаясь на лихачах.
А что же подавали этим новым богачам на стол?
Икра как символ статуса
Закусочный стол был витриной любого ресторана и главной ареной нэпманского хвастовства. И царила на нём, конечно, икра.
Чёрная икра была главным символом роскоши на нэпманском столе - сам факт её наличия уже был показателем статуса. Подавали и чёрную, и красную икру. На закусочном столе нэпманы могли продемонстрировать всю широту своего размаха.
Кроме икры, огромной популярностью пользовались рыбные деликатесы: балык из осетрины или белорыбицы, солёная и копчёная сёмга, севрюга. Это был тот самый дореволюционный размах, по которому так стосковалась публика.
Но вот любопытная и характерная деталь той эпохи. Знатоки отмечали, что качество икры часто оставляло желать лучшего. Нередко под видом настоящей зернистой икры подавали «симуляцию» или икру более низкого сорта.
В этом весь нэпманский шик - показной, не всегда настоящий, важна была видимость роскоши, а не её суть. Главное, чтобы на столе стояла чёрная икра, а уж какого она качества - дело десятое.
После роскошных закусок наступал черёд горячих блюд. И тут на сцену выходила высокая кухня.
Котлеты де-воляй и бефстроганов
Горячие блюда нэпманских ресторанов представляли собой удивительный сплав французского шика и русской основательности. Повара старой школы возрождали из пепла рецепты высокой кухни.
Символами ресторанного меню 1920-х стали блюда, соединявшие французскую изысканность и русскую сытность, котлеты де-воляй и бефстроганов. Спрос нэпманов на роскошь возродил высокую кухню, и повара дореволюционной выучки откликнулись на него, доставая из памяти рецепты ушедшей эпохи.
На столах нэпманских ресторанов соседствовали французский шик и русская основательность. Котлеты де-воляй (нежные куриные котлеты с начинкой из масла) и бефстроганов (кусочки говядины в сметанном соусе) стали настоящими символами эпохи.
Подавали и рябчиков, и прочую дичь - всё то, что ассоциировалось с дореволюционным изобилием. Меню словно возвращало гостей в довоенную, «мирную» жизнь.
Всё это происходило под особую атмосферу. Чтобы по-настоящему почувствовать «угар нэпа», нужно представить себе не только блюда, но и обстановку этих заведений.
Шампанское рекой под фокстрот
Ресторан нэпманской эпохи был не просто местом, где едят, а пространством шумного, лихорадочного веселья. И главным его символом было льющееся рекой шампанское.
Нэпманские застолья сопровождались реками шампанского, цыганскими романсами и модным фокстротом - это была пьянящая и тревожная атмосфера. Под звуки оркестра встречались два мира: новоиспечённые нувориши-нэпманы и «осколки» былой империи. В залах звучали и цыганские романсы, и западные новинки - джаз, фокстрот.
Шампанское было обязательным атрибутом нэпманского кутежа. Импортное игристое стоило баснословных денег - в условиях бешеной инфляции начала 1920-х за бутылку приходилось выкладывать астрономические суммы в миллионах обесценившихся рублей.
Но нэпманов это не останавливало - они сорили деньгами демонстративно. Среди кутил было модным щегольство: например, платить лихачам-водителям не только за скорость, но и за всякие выходки - за острое словцо или поднесённую спичку.
Это был лихорадочный, безоглядный праздник. Веселились так, будто завтра не наступит, и, как покажет история, в этом предчувствии была своя горькая правда.
А кто ещё, кроме нэпманов, сидел в этих залах?
«Бывшие люди» за соседним столиком
Рядом с шумными нэпманами в тех же ресторанах можно было встретить совсем других посетителей - тихих, печальных, из ушедшего мира. Их называли «бывшими людьми».
За соседними столиками с нэпманами сидели «бывшие люди» - дворяне, интеллигенты, бывшие чиновники, спускавшие последние фамильные ценности на один вечер ушедшей жизни. Это были осколки прежней, дореволюционной России. Они приходили в ресторан, чтобы на последние проданные фамильные драгоценности на один вечер окунуться в атмосферу той жизни, которую безвозвратно потеряли.
Контраст между этими двумя типами публики был разительным. Развязные, шумные, безвкусно-роскошные нэпманы - и тихие, печальные «бывшие», доживающие свой век. Нувориши, делающие деньги, и аристократы, проедающие последнее.
Былая ресторанная роскошь к тому времени уже выглядела несколько потёртой, и на её фоне особенно ярко выделялся кричащий нэпманский шик.
В одном зале сходились прошлое и настоящее страны - уходящая Россия и нарождающаяся новая, советская буржуазия. Но и за стенами ресторанов жизнь была совсем не такой праздничной. И тут нас ждёт главный разворот.
Разворот: пир посреди нищеты
А теперь самое важное и самое неудобное. Весь этот блеск и угар касался лишь крошечной части общества. За окнами роскошных ресторанов лежала совсем другая страна.
Весь «угар нэпа» с икрой и шампанским был праздником ничтожного меньшинства, тогда как основная масса населения по-прежнему жила бедно, а то и голодала. Тот самый меньшевик, что был шокирован пирующей Москвой, видел этот пир именно на фоне недавнего голода. Блеск нэпманских ресторанов резко контрастировал с нищетой большинства.
Рабочие и крестьяне, которых официально называли «хозяевами советской России», этих ресторанов и в глаза не видели. Дорогим вином и икрой интересовалась лишь тонкая прослойка разбогатевших дельцов. Зарплаты простых людей в эпоху гиперинфляции измерялись обесценивающимися «лимонами» и «лимонардами», а цены в ресторанах были им попросту недоступны.
Получается, что знаменитый «угар нэпа» - это не портрет всей страны, а яркая, но узкая витрина. За ней скрывалась огромная масса людей, которым было не до шампанского.
Именно эта двойственность и стала источником главного напряжения эпохи. Витрина изобилия раздражала и власть, и народ, видевших за ней социальную несправедливость. И этот раздражённый взгляд первыми выразили писатели.
Эпоха глазами Булгакова и Зощенко
Лучше всего «угар нэпа» сохранили для нас не статистические отчёты, а литература. Великие писатели эпохи запечатлели и блеск, и нищету этих лет.
Атмосферу нэпа ярко отразили Михаил Булгаков, Михаил Зощенко, а также Илья Ильф и Евгений Петров - каждый по-своему. Эти писатели стали летописцами противоречивой эпохи, схватив её живые детали, типажи и контрасты. Их произведения донесли до нас и нэпманский шик, и убожество коммунального быта, и горькую иронию времени.
Зощенко с его короткими рассказами стал голосом «маленького человека» нэповской эпохи - с его очередями, склоками, бедностью и мелкими радостями. Это была изнанка блестящей ресторанной витрины.
Булгаков в своих московских произведениях запечатлел и абсурд, и трагикомедию тех лет. А Ильф и Петров в своих сатирических романах вывели целую галерею типов эпохи, включая ловких дельцов и мечтателей о лёгких деньгах.
Благодаря этим писателям мы можем не просто прочитать об «угаре нэпа», а почувствовать его изнутри - и его пьянящий блеск, и его горький осадок.
Но почему же этот яркий праздник так быстро закончился?
Почему праздник закончился
Угар нэпа оказался недолгим. Уже к концу 1920-х годов праздник новой буржуазии был свёрнут так же решительно, как когда-то начат.
Играть роль «новой советской буржуазии» нэпманам пришлось недолго - к концу 1920-х годов нэп был свёрнут, а нэпманы разорены и вытеснены. Власть изначально смотрела на нэп как на вынужденную и временную уступку. Как только экономика была восстановлена, а режим укрепился, отношение к частнику стало меняться.
Возник порочный круг: государство усиливало давление на нэпманов, те в ответ прятали капиталы, уводили их за границу - что провоцировало новый «поход» против частника. В этой борьбе проигравшей стороной неизбежно оказывался нэпман.
К тому же руководство страны решило, что нэп не позволяет быстро преодолеть отставание от Запада в преддверии возможной большой войны. Был взят курс на индустриализацию и коллективизацию - и нэпу в этой новой реальности места не было.
Так короткий, лихорадочный праздник оборвался. Рестораны закрылись, икра и шампанское исчезли со столов, а сами нэпманы как класс были ликвидированы.
И в этом стремительном финале - главный смысл всей этой истории. «Угар нэпа» был не возвращением старой жизни, а её последней, прощальной вспышкой - ярким, обречённым фейерверком над страной, которая навсегда уходила в совсем иную эпоху. Те, кто пил шампанское под фокстрот в 1925-м, ещё не знали, что их короткий пир - это последний пир исчезающей России, и что очень скоро вместо ресторанной икры наступит время совсем других, суровых десятилетий. Праздник был обречён с самого начала - и, может быть, именно поэтому веселились так отчаянно, словно чувствуя, что завтра всё это исчезнет без следа. Так оно и случилось.