Жив ли еще «дух Анкориджа», что Европа потеряла из-за СВО, а Россия приобрела и чем Китай для нас лучше США
«Наша довоенная модель отношений с Европой носила полуколониальный характер. Она предполагала постоянный, очень крупный профицит счета текущих операций, постоянный огромный торговый профицит и инвестирование всех полученных средств в Европу. Это нелегитимная, не имеющая права на существование модель экономического развития. И важнейшим итогом СВО является ее уничтожение», — говорит известный политолог и военный эксперт Василий Кашин. В интервью «БИЗНЕС Online» он рассказал, почему удары по центрам принятия решений в Киеве не дадут нужного эффекта, можно ли преодолеть позиционный тупик на линии соприкосновения и какой исход иранского конфликта выгоден России.
«Мы не можем не отвечать на украинские преступления»
— Василий Борисович, аккурат к выступлению Владимира Путина на ПМЭФ-2026 появилось открытое письмо к нему Владимира Зеленского. Как вы оцениваете появление этого документа, его содержание и публичную реакцию президента России?
— Письмо Зеленского является повторением его известной позиции по поводу переговоров с Россией, состоящей в необходимости проведения его личной встречи с Путиным в качестве отправной точки для перемирия. Если раньше он требовал немедленного перемирия как первого шага в такой встречи, теперь он готов на перемирие по итогам встречи и соглашения. Содержание письма, а также тот факт, что три недели назад он пригласил в Киев российского бизнесмена для передачи сообщения Путину, говорит об ослаблении его позиции, несмотря на то, что он маскирует это оскорблениями в адрес Путина. Никто не воспринимает это письмо иначе, чем истерику и признак слабости.
Другим важнейшим фактором поведения Зеленского является его реагирование на начавшиеся существенные изменения в позиции ведущих стран ЕС, выступающих теперь за диалог с Россией.
Зеленский с одной стороны провоцирует эскалацию, чтобы осложнить европейскую дискуссию по возможным переговорам с Россией (и для этого убивает детей в Старобельске), с другой стороны рассчитывает, что глубокие удары, усталость российского населения и экономический ущерб приведут российское руководство к переговорам на удобных для Украины условиях. Результат будет, видимо, обратным — эскалация и наращивание ударов все более мощным оружием в центр украинских городов и продолжение наступления до тех пор, пока ключевые российские условия не будут приняты.
— При этом несколькими днями ранее открытие форума в Петербурге омрачили удары украинских дронов по Северной столице. Киевский режим безнаказанно атакует город, в который в этот момент прибывает едва ли не вся политическая и экономическая элита страны…
— Защита крупных городов от массированных ударов дронов — крайне нелегкая задача, и 100-процентную защиту не удается обеспечить и в Москве. Особенность Петербурга и Ленобласти — обилие уязвимых целей из-за сосредоточия здесь объектов инфраструктуры ТЭК (в Москве только один НПЗ, который украинцам почти удалось достать, несмотря на все принятые меры).
Мы не можем не отвечать на украинские преступления. Вместе с тем должны понимать, что в полной мере рассчитаться с теми, кто отдавал приказы об убийстве российских граждан, включая детей, мы сможем, вероятно, спустя некоторое время. Также, как некоторых участников преступлений террористов на Северном Кавказе 1990-х — начала 2000-х годов расплата находила 20 и более лет спустя, не обязательно на территории России и порой неожиданным образом. Это работа, которая предстоит нам на долгие годы вперед.
— В своей недавней статье «Чугунная проза реальности» для журнала «Россия в глобальной политике» вы пишите о том, что нам нужно быстрее добиваться урегулирования конфликта на основе договоренностей в Анкоридже, так как они являются наилучшим реально достижимым результатом. Примерно о том же вы говорили на недавней ассамблее Совета по внешней и оборонной политике (СВОП). Однако переговоры по Украине отодвинуты в сторону. И про них уже мало кто вспоминает.
— Переговоры по Украине реально начались в январе, продолжались весь январь и февраль, а в конце февраля произошло американо-израильское нападение на Иран. Иранский кризис не завершен до сих пор. Важно учитывать, что он должен был с неизбежностью вызвать перерыв в переговорах по Украине по двум факторам. Один, о котором часто говорят, это занятость участников американской переговорной команды. Но он не главный. Более существенно то, что иранский кризис серьезно влияет на расстановку сил в рамках переговоров. Потому что, в зависимости от того, как он завершится, позиции США, Украины и Евросоюза могут остаться примерно такими же, как есть, или немного ослабнуть. Но могут ослабнуть и радикально.
Если иранский кризис затягивается еще на срок более одного месяца, то мы с высокой долей вероятности имеем шоковые цены на нефть, серьезный кризис мировой экономики и серьезное ограничение бюджетных возможностей Европейского Союза. Если этот кризис не только продолжается в текущем режиме, но еще и эскалируется, возобновляются удары по нефтяной инфраструктуре Персидского залива, то это будет иметь вообще очень тяжелые долгосрочные последствия. К тому же создаст огромное давление на запасы вооружений США и на Западе в целом.
Если иранский кризис заканчивается относительно быстро, то таких последствий, конечно, не будет. Поэтому еще одной гранью всей этой истории является возможное участие России в выходе из иранского кризиса. Оно тоже обсуждается. Москва уже вовлечена в эту ситуацию, так как сыграла ключевую роль в срыве попыток провести через Совет Безопасности ООН резолюцию, оправдывающую возможное дальнейшее нападение на Иран.
Очевидно, что пока нет хотя бы приблизительного понимания конфигурации выхода из иранской проблемы, у нас будет некий затык с Украиной. Но интерес к переговорам есть. Я думаю, рано или поздно они возобновятся. И было бы хорошо, если бы у нас был прогресс по ним.
— Мы заинтересованы в том, чтобы скорее закончился иранский кризис, чтобы нам решить украинский?
— Нам важно, чтобы иранский кризис не только закончился, но и закончился определенным образом. Например, России совершенно не нужно, чтобы текущий иранский режим пал, потерпел поражение или был сильно ослаблен. Но на данный момент режим Ирана выглядят вполне победоносным в противостоянии с США. И это, в принципе, для нас хорошо.
— Иран многих удивил своим противостоянием США и Израилю. Некоторые эксперты даже считают, что нам надо брать пример с Тегерана. Но нет ли опасности, что иранский кризис закончится не так, как хотелось бы России?
— Россию невозможно сравнивать с Ираном. Иран вступил в прямую войну с США. По нему нанесены удары такой силы, которые по нам все же не наносились. Там другой уровень эскалации. Если подобные удары были бы нанесены по России, то это означало бы ядерную эскалацию. Иран ведет тяжелые переговоры с США, он нацелен на то, чтобы сильно укрепить свое стратегическое положение в регионе по итогам этой войны. В той или иной форме это ему, скорее всего, удастся. Но какие конкретно это примет формы, я сказать не могу.
После того, как Тегерану это удастся, настанет время активизации переговоров по Украине. Если Иран останется крупным фактором безопасности и политики Ближнего Востока, это будет означать, что США по-прежнему будут вовлечены в сдерживание Ирана, и их военные ресурсы будут под напряжением. Это будет дополнительным фактором в пользу ослабления присутствия в Европе и урегулирования Украины.
«Мосты через Днепр и крупные аэродромы нельзя уничтожить ракетами и дронами»
— Вы писали, что соотношение сил России и противника примерно равны. Но можно ли говорить о сопоставимых силах, если Украину поддерживает большая коалиция?
— Коалиция, поддерживающая Украину, участвует все-таки с рядом ограничений. Европейцы предоставляют прежде всего информационные возможности, спутники, разведку, связь, финансирование, военную технику. Сама Украина воюет при всеобщей мобилизации, в режиме военного положения, за счет внешнего помощи. За счет этого она более устойчива, чем «нормальное» воюющее государство. Мы имеет превосходство по огневой мощи, но проигрываем по разведке и связи.
Разумеется, если предположить эскалацию и наше прямое столкновение с НАТО, то у России несопоставимые силы с альянсом. Россия не сможет вести обычную войну с НАТО, ей придется прибегнуть к применению ядерного оружия, чтобы избежать поражения.
— В чем заключается позиционный тупик, о котором вы также пишите?
— Позиционный тупик заключается в том, что примерно также как в Первую мировую войну произошел очень быстрый скачок в развитии ряда военных технологий и видов военной техники. Военная мысль пока ещё отстает от развития техники. У нас не появились новые формы и методы ведения боевых действий, которые позволяли бы осуществлять прорыв обороны на большую глубину и ведение маневренных боевых действий в условиях применения новых видов оружия. В частности, FPV-дронов, в условиях прозрачности поля боя для разведки противника и так далее.
Это остается ключевой проблемой. Идут поиски пути ее решения на техническом уровне и на тактическом уровне. Но когда эти поиски увенчаются успехом, мы не знаем. Следовательно, мы должны исходить из того, что, возможно, в ближайшее время нынешний характер боевых действий будет сохраняться.
— Наши удары по украинской инфраструктуре на пределе возможностей?
— Наши удары на пределе возможностей. Мосты через Днепр и крупные аэродромы нельзя уничтожить ракетами и дронами. А применение тяжелой авиации над Украиной в нынешних условиях означало бы большие потери. И наши удары на пределе возможностей могут оставаться еще долго, потому что Киев получает прямую помощь извне в размере десятков процентов от своего ВВП. У Украины мало что осталось из экономики, за исключением отраслей, которые работают непосредственно на оборону. Уменьшилось в несколько раз производство металлов, резко снизилось производство сельхозпродукции. Но поскольку украинцы финансируются в значительной степени извне, они могут довольно долго воевать таким образом.
Если бы Украина была нормальной страной, которая воюет, опираясь на свой экономический потенциал, то война, несомненно, была бы завершена еще где-нибудь в 2023 году. Но когда страна получает объем помощи, сравнимый с 40 процентам ВВП, что беспрецедентно, то это, конечно, меняет все. У Украины номинальный ВВП около 200 миллиардов долларов. При этом в госбюджет только деньгами в 2025 году было привлечено более 50 миллиардов долларов извне. А всего по всем каналам Киев получил внешней помощи примерно на 90 миллиардов долларов. Это поставки оружия и всего остального. И, скорее всего, это неполные данные.
Повторю, внешняя поддержка равна более чем 40 процентам ВВП. Даже если бы она составляла 20 процентов ВВП, было бы бессмысленно смотреть, какая у украинской экономики динамика. Вырос ВВП на процент или упал на процент, не имеет значения. Украине просто приходят дополнительные деньги, и они определяют всю ее жизнь. Поэтому украинское правительство может выгребать в армию людей из предприятий, может усиливать давление на бизнес, душить его налогами. Им, в принципе, наплевать. У них есть ВПК и госаппарат, который, по сути, финансируется извне, и армия. Все остальные функции могут постепенно ослабевать. Поэтому они работают исходя из этого режима. Да, им тяжело, звучат голоса отдельных депутатов Верховной Рады о том, что надо заключать мир. Но они держатся тем не менее.
— А американцы заинтересованы на самом деле в мире на Украине? Не продолжают ли они воевать руками украинцев и европейцев?
— Прежде всего не следует преувеличивать уход Америки из Европы. Действительно, без американской технической помощи война на Украине не могла быть возможна вообще. Космический потенциал, большая часть средств ПВО и высокоточного оружия имеют американское происхождение. Даже то, что поставляют Киеву европейцы, может направляться только с согласия США, поскольку содержит, как правило, более 25 процентов американских компонентов и технологий. Тем не менее, и Америка, и Европа на данный момент заинтересованы в остановке боевых действий по линии боевого соприкосновения.
Другое дело, что Европа и Украина хотели бы избежать любых дополнительных обязательств. И, конечно, большой проблемой является нежелание Зеленского уходить с оставшихся под его контролем 15-17 процентах территории Донецкой Народной Республики. Россия пытается заставить Украину изменить свою позицию, усиливая давление на нее. Но это ключевое препятствие.
«Понятно, что у нас не будет нормальных отношений с Евросоюзом»
— Почему, как вы считаете, Европа хочет закончить боевые действия?
— Европа на данный момент также желала бы закончить войну по текущей линии боевого соприкосновения. Но, конечно, их позиция по любым сопутствующим условиям гораздо хуже. Она неприемлема для нас. И тут вступает в дело, во-первых, вопрос участия Украины в союзах и, во-вторых, вопрос размещения на территории Украины любых иностранных войск. Есть «Коалиция желающих». Вроде бы вопрос по НАТО уже отпал. Но при вступлении Украины в Евросоюз тоже важен ее статус. Евросоюз теперь имеет серьезную составляющую в сфере обороны и безопасности. Но, в то же время важно помнить, что есть три страны Евросоюза (Австрия, Ирландия и Мальта), которые имеют особый статус и в военных соглашениях, связанных с совместной обороной, не участвуют.
То есть теоретически есть юридические прецеденты, которые позволили бы совместить включение Украины в Евросоюз с ее нейтралитетом. Тут мы можем столкнуться с сопротивлением со стороны Европы. Но, судя по всему, что я знаю и видел, Евросоюз, в принципе, не заинтересован в бесконечной войне на данный момент.
— Но Евросоюз милитаризируется. Разве это не говорит о том, что он готовится к следующему этапу войны с Россией?
— Понятно, что у нас не будет нормальных отношений с Евросоюзом. Это ясно обеим сторонам. Нас ждет продолжительная холодная война в Европе. Евросоюз будет рассматривать Россию как основного врага. То есть и они, и мы будем продолжать накапливать военные потенциалы. В то же время стороны, скорее всего, будут избегать реальных конфликтов. Мы увидим повторение ситуации 60-х — первой половины 70-х в Европе.
— Вы считаете, что новой войны России с Европой, о которой сейчас все говорят, не будет?
— Я думаю, что вероятность новой войны России с Европой невелика. Это конечно, возможное, но маловероятное развитие событий, поскольку в таком случае мы столкнемся с ядерной эскалацией и совершеннейшей катастрофой.
— А есть ли смысл, как говорит Сергей Караганов, пугать европейцев, которые страх потеряли, нашим возможным ядерным ударом?
— Сергей Караганов говорит о том, что Европа — наш основной противник, который будет преследовать цели истощения и в конечном счете разгрома России. Поэтому надо сломить их волю, нанести им поражение. Это понятная логика. Действительно мы должны иметь возможность добиться решающего превосходства над Европой.
Но с моей точки зрения нам трудно это сделать в рамках СВО. В рамках последующей гонки вооружений, политической борьбы, которая будет вестись на периферийных направлениях, например, в Африке, на постсоветском пространстве, в сфере экономики это возможно. Тем более что Европа понесла тяжелейшие экономические потери от противостояния с Россией.
— Но и мы тоже понесли потери.
— Потери Европы от СВО гораздо больше, а Россия больше приобрела. В принципе наша довоенная модель отношений с Европой носила полуколониальный характер. Она предполагала постоянный, очень крупный профицит счета текущих операций, постоянный огромный торговый профицит и инвестирование всех полученных средств в Европу. Это нелегитимная, не имеющая права на существование модель экономического развития. И важнейшим итогом СВО является её уничтожение.
Эта модель однозначно была полуколониальной и позволяла европейцам нас эксплуатировать. Мы просто их содержали. Все средства, которые мы зарабатывали, мы вкладывали в Европу. Это была работа на врага. Развитие российской и европейской экономик после разрыва отношений это доказывает. Россия столкнулась с весьма умеренным спадом в 2022 году, хорошим ростом в 2023–2024 годах. В 2025 году у нас под влиянием внутренних диспропорций началось замедление, сейчас спад.
Но в Европе идет непрерывный и усугубляющийся экономический спад. Есть видимое ухудшение экономической ситуации, начиная с 2022 года. И это при том, что они напрямую не участвуют в войне.
«О холодной войне и у нас, и в Европе вспоминают скорее с ностальгией»
— Получается, что одна из главных целей СВО — переформатировать российские элиты, которые способствовали тому, чтобы Россия стала полуколонией Европы?
— Конечно, это происходило за счет того, что у нас сложилась определённая структура наших деловых элит, определённая структура экономики, которая отражалась на политике. СВО привела к колоссальному перераспределению ресурсов и власти в России, в российской экономике. Такого перераспределения невозможно было бы достичь без СВО. Понадобился бы серьезный внутренний конфликт. Но его не было. Просто произошел исход целых слоев российской деловой, политической и культурной элиты, которая покинула страну, видимо, рассчитывая на скорое поражение России. Или потому, что их зарубежные интересы были для них важнее внутрироссийских. Для России было важно, что они это сделали по собственной инициативе. Это не было результатом массовых столкновений или репрессий, на которые пришлось бы пойти без СВО для достижения того же результата.
Огромная экономическая связка между Россией и Европой сейчас тоже разорвана. И мы видим, что на данном этапе ни у России, ни у Европы нет желания работать над восстановлением этой связки. В Европе это связано с тем, что они, понимая и признавая свои экономические потери, пытаются использовать на нынешнем этапе конфликт с Россией в качестве мощного инструмента трансформации Евросоюза. То есть в основе динамики российско-европейского противостояния лежат внутренние процессы, как в России, так и в Европе. И внутренние драйверы противостояния будут делать нас врагами друг друга, независимо от того, какие будут стратегические расчеты.
Соответственно, наша задача — придать этому противостоянию стабильный и предсказуемый характер по образцу противостояния в холодную войну. Мы враги, мы будем пытаться действовать против интересов друг друга, будем накапливать военные потенциалы. Но у нас должны быть работающие каналы коммуникации. Мы должны избегать прямого военного столкновения. Нам не нужно прямое военное столкновение, потому что все мы живем в основном в Европе. Большая часть населения России, как бы мы ни стремились к развитию Сибири и Дальнего Востока, в ближайшие десятилетия будет проживать в европейской части страны. Поэтому нам не нужны войны с Евросоюзом, но мы будем пытаться действовать против интересов друг друга по всему миру. Будет вестись пропаганда, будут проводиться, видимо, какие-то тайные операции и тому подобное.
— А новая холодная война — это нормально?
— Новая холодная война — это не просто нормально, а очень хорошо. О холодной войне и у нас, и в Европе вспоминают скорее с ностальгией. И для европейцев, и для советских людей 1960-1970-е были хорошим временем. Это была эпоха экономического роста. Несмотря на высокие военные расходы, парадоксальным образом росли и экономики, и благосостояние. Появлялись прослойки относительно обеспеченных людей, которые вели комфортабельный образ жизни. Элитам в условиях противостояния приходилось думать, во-первых, о реальном производстве и технологиях, а во-вторых, о собственном населении.
А когда холодная война закончилась, европейцы сплавили все свои заводы в Китай. Мы же начали торговать нефтью, а все остальное покупать за рубежом. Ничего хорошего не произрастает из глобализации того образца, которая настала после холодной войны. Все хорошее берется из противостояния.
— А если не ядерные, но точечные удары по конкретным персоналиям и объектам на Украине могут решить проблему СВО?
— Технически нанести эти удары возможно. Например, вы берете и наносите удар во время рабочего дня гиперзвуковой ракетой по зданиям Центрального Банка Украины, министерства финансов, по офису президента на Банковой, по Верховной Раде и по ряду других функционально важных структур. Вы, конечно, нарушите управленческий процесс, убьете какое-то количество ценных специалистов в сфере госуправления, которых трудно заменить. И это сильно усложнит жизнь противнику. Но Украина не лишится управления.
— Есть точка зрения, что мы это не делаем только потому что в свое время Владимир Путин лично пообещал премьер-министру Израиля не трогать Зеленского.
— Зеленским все не ограничивается. Путин же не обещал не трогать всех тех людей, кто работает в структурах, которые я назвал. Обещания, которые могли быть даны израильскому премьер-министру, делались в контексте переговоров, которые шли и давно похоронены украинской стороной. Можно также вспомнить, что Зеленский сам делал заявление о том, что он хотел бы, чтобы у него была возможность убить российского президента. Так что я не думаю, что это определяющий фактор.
— То есть у нас в принципе руки развязаны?
— Они развязаны. И это несомненно, будет с удовлетворением воспринято значительной частью российского общества. Но это не принесет, скорее всего, решающего стратегического результата. Эффект будет обратным. На место убитых придут люди уже без какого-либо интереса к переговорам. Иранский опыт 2026 года это подтвердил, когда убийство почти всего руководства Ирана никак не улучшило, а скорее ухудшило стратегическое положение Израиля и США.
Это просто доказательство того, что такие эффектные ходы, когда вы мгновенно уничтожаете большое количество политических руководителей противника, далеко не всегда приводят вас к достижению целей войны. А в каких-то случаях могут и отдалить от них.
— Значит, наша победа — это Анкоридж? Но не слишком ли все затянулось?
— Идет тяжелая война. Если мы сможем завершить ее в этом году на условиях Анкориджа, это будет нашим крупным успехом. Гарантировать, конечно, ничего нельзя. Мы имеем дело с реальным противником, у которого огромные ресурсы и который тоже готов бороться. Тут, наверное, большой проблемой для нас является отсутствие необходимой психологической, информационной подготовки к войне вплоть до 2022 года, когда Украину изображали в качестве какого-то опереточного государства, боксерской груши. Это все было неправильно. Надо избегать подобных ошибок в будущем. Но в целом в военном отношении мы добились очень многого. Учитывая, какая сила нам противостояла и противостоит.
— То есть вы не исключаете, что договоренности о завершении конфликта могут быть достигнуты уже в нынешнем году?
— Я это допускаю.
— И на каких условиях в итоге?
— Я думаю, что на условиях того, что нам остается весь Донбасс. Не вижу каких-то признаков того, что Россия готова отказаться от требований к Украине оставить район Славянска и Краматорск.
— Без Херсона, без Запорожья?
— К сожалению, так. Но все равно мы приобретаем 100 тысяч квадратных километров территории.
— Будет ли это в обществе воспринято как наша победа, как вы считаете?
— Я думаю, есть основания, чтобы это было воспринято как победа. Но, конечно, также важно объяснить все, что было проделано. Потому что у нас есть очевидные проблемы в информационной политике, которые были сильны перед началом войны и сохранялись в ходе войны. Кто-то будет недоволен. И с украинской стороны будут недовольные. Но когда говорят, что это будет свидетельством слабости, это не так. Никто во всем мире не воспринимает то, что сделала Россия, как показатель слабости или ограниченности наших военных ресурсов. Все сейчас изучают и наш, и украинский опыт и пытаются примерить его на себя.
«Китай в ряде трудных моментов российской постсоветской истории вел себя исключительно правильно»
— Несколько вопросов к вам, как специалисту по Китаю. Не опасно ли наше нынешнее сближение с Пекином? Не попадем ли мы в те же ловушки, в которые угодили когда слишком сблизились с Западом? Чем Китай лучше?
— Китай лучше тем, что в отличие от Евросоюза и США, у него никогда не было амбиций (по крайней мере, до сих пор), связанных с проникновением во внутрироссийскую политику, контролем над внутрироссийской повесткой, направлением вектора российской политики в ту или иную сторону. Для Пекина никогда не стоял вопрос о поддержке внутрироссийского сепаратизма. Я вам могу сказать больше. Даже когда в 90-е годы Коммунистическая партия Российской Федерации была крупнейшей партией нашей страны, и открыто занимала (и занимает) прокитайские позиции, смотрела на Китай как на образец того, как надо, не было ни единого примера, чтобы китайцы пытались этим злоупотребить. Например, влезть в российскую внутреннюю политику, поддержать российских коммунистов. Это было бы легко сделать в тех условиях бардака. Но они на это никогда не шли. Хотя у них были для этого все условия. Китай в ряде трудных моментов российской постсоветской истории вел себя исключительно правильно. В тех случаях, когда Запад вел себя неправильно.
В то же время российское руководство осознает все риски, связанные с чрезмерной зависимостью от одной страны, от Китая. Мы стремимся эти риски, прежде всего экономические, микшировать. Вы никогда не хотите зависеть от одного рынка и одного поставщика. Поэтому многое делается для того, чтобы диверсифицировать наши связи даже на фоне СВО за счет других азиатских стран. Если нам удастся завершить СВО, это будет важным шагом к дальнейшей диверсификации, потому что есть интерес на данный момент со стороны США к развитию экономических связей и есть перспективы частичного размораживания наших отношений и с азиатскими союзниками США, прежде всего с Южной Кореей, а также с некоторыми странами Юго-Восточной Азии, входящими в АСЕН. Если ослабнет угроза вторичных санкций, у нас появятся возможности для расширенных связей также с Индией. Это тоже для нас важно.
— Недавно в Пекине практически друг за другом побывали Дональд Трамп и Владимир Путин. Какой из этих визитов оказался успешнее и почему? И что, на ваш взгляд, было основным на переговорах лидеров Китая, США и России?
— Это разные визиты, которые изначально имели совершенно разный статус и значение. Визит Трампа — государственный. И первый визит американского президента в Китай за 9 лет. Он был посвящен заключению важного соглашения между США и КНР, призванному добиться временной стабилизации китайско-американских отношений. Несмотря на то, что между Пекином и Вашингтоном не было подписано каких-то обязывающих документов, судя по всему, Трамп и Си достигли принципиального соглашения об определенных правилах игры в американо-китайской конкуренции, как минимум, в сфере торговли и технологий.
Визит Владимира Путина — это ежегодный российско-китайский саммит, рабочее мероприятие, посвященное обсуждению текущего состояния основных российско-китайских проектов и координации позиций по основным международным проблемам. Были подписаны две совместных декларации, на полях визита — около 40 соглашений, касающихся отдельных прикладных направлений сотрудничества.
— Случайно ли, что эти визиты произошли один за другим, кто-то даже посчитал, что получился чуть ли не саммит на троих?
— Дата визита Путина в Китай была установлена в первой половине — середине февраля. На тот момент визит Трампа в Китай ожидался в конце марта. Но 28 февраля началось нападение США и Израиля на Иран, при этом война пошла не так, как планировали в Вашингтоне. В результате американцы попросили китайцев о переносе визита на другую возможную дату. И те нашли окно за считанные дни для российского визита. Таким образом, близкое временное совпадение является случайностью.
— А Путин, Си и Трамп обсуждали глобальные вопросы, которые касаются переустройства миропорядка?
— Разумеется, целый ряд международных проблем, как это бывает и при всех саммитах, были затронуты во-первых в совместной декларации о дальнейшем укреплении всеобъемлющего партнерства, а во-вторых — в декларации о становлении многополярного мира и международных отношений нового типа. Декларация о многополярном мире — короткий, но важный документ, который, в частности, впервые в практике наших совместных заявлений, фиксирует статус России и Китая как государств-цивилизаций. В декларации об укреплении партнерства были затронуты все основные глобальные проблемы, включая Украину, Иран, Сирию, ситуацию в Восточной Азии и так далее.
Декларация фиксирует общие позиции по вопросам строительства многополярного мира и увязывает российские и китайские взгляды на будущее мироустройство. Она не ведет к каким-то немедленным изменениям в политике двух стран, но имеет важное долгосрочное значение для политической координации.