Глава 3
Там, где начинается правда
Валентина вернулась в Калугу вечером. Не пошла домой, поехала сразу на Дзержинского. Коммуналки давно не было, дом расселили в две тысячи восьмом, теперь там была какая-то контора с пластиковыми окнами. Но Виктор, как она знала от старых соседей, остался в Калуге, жил где-то на Тульской, у дочери.
Адрес она нашла через бывшую соседку Полю, ту самую, у которой был день рождения в семьдесят первом. Поля удивилась, дала, не спросила зачем.
Виктору было сейчас восемьдесят два. Дверь открыла его дочь, моложавая женщина лет пятидесяти, с короткой стрижкой.
– Вам кого?
– Виктора Алексеевича. Я Валентина Сомова. Соседка бывшая.
Дочь посмотрела недоверчиво, но впустила.
Виктор сидел в кресле у окна. Худой, седой, с трясущейся головой. Узнал её не сразу. А когда узнал, отвернулся к окну, и Валентина увидела, как у него задёргалась щека.
– Валя.
– Витя.
Дочь принесла два стула, поставила и ушла на кухню, плотно закрыв за собой дверь.
– Я к тебе по делу, – сказала Валентина. – По одному. И уйду.
– Знаю, по какому.
– Знаешь?
– Знаю. Маргарита Степановна мне в семьдесят втором написала. Когда Анечка родилась. Прислала фотографию из роддома и написала: «Витя, спасибо тебе. Молчи».
– И ты молчал.
– И я молчал. А что я мог сказать? Я ж и сам не знал, было что или нет. Я ж пьяный был в тот вечер, в дрова.
– Витя. Было или нет?
Виктор повернулся. Глаза у него были выцветшие, голубые, как у всех очень старых людей.
– Валь. Не знаю. Я проснулся утром у себя на кровати, один. Помнил только, что мы вино пили и я тебе песню пел. Маргарита Степановна меня утром поила огуречным рассолом и говорила «иди, Витя, на работу, и забудь». Я и пошёл. И забыл.
– А потом тебе фотография.
– А потом мне фотография. И я подумал: значит, было. Значит, я сволочь. И всю жизнь так и думал. Жене своей, когда она вернулась, ничего не сказал, но при себе носил. До сих пор ношу.
Он замолчал. Валентина тоже долго молчала.
– Витя. А может, не было.
– Может, не было.
– Может, мать просто хотела, чтобы все так подумали. И ты, и она сама, и потом, если что, и я. Чтоб у Ани был хоть какой-то отец на свете, кроме Гриши. Запасной. На случай если правда вылезет.
Виктор посмотрел на неё.
– Валь. А чья ж тогда Аня?
Валентина ответила не сразу.
– Гришина, Витя. Я думаю, Гришина.
– Так у Гриши же…
– А может, у Гриши тот военный врач ошибся. Они тогда много чего ошибались. Гриша поверил, потому что ему страшно было поверить в обратное. Мать поверила за компанию и решила подстраховаться, чтоб совесть была чиста: вот, мол, если что, есть Витя. А я ничего не знала и родила. От мужа. Просто от мужа.
Виктор долго смотрел в окно. Потом сказал тихо:
– Валь. А ты у Ани спроси. Сделайте этот, как его, анализ. Сейчас же делают. У моей дочери знакомая в лаборатории.
– Витя. У меня же Гриши нет уже восемь лет.
– А вещи его остались?
Расчёска
Расчёска осталась. Деревянная, с редкими зубьями, Гриша ею пользовался последние годы, когда у него стали выпадать волосы. Валентина хранила её в его тумбочке, вместе с очками и таблетницей. Восемь лет не выбрасывала.
В лаборатории сказали: с расчёски не очень хорошо, но если волоски с корнями, то можно попробовать. И ещё нужен образец Ани.
Аня приехала во второй раз через две недели. Сдала кровь из пальца. Сказала матери:
– Мам. Я хочу, чтоб ты знала. Мне всё равно, что покажет анализ. Папа для меня папа. И всегда будет.
– Я знаю, Анечка.
– А ты сама-то зачем?
Валентина подумала.
– Я не для тебя, – сказала она. – Я для себя. Я с этим жить должна. А с правдой жить легче, чем с тремя враньями.
Ответ
Ответ пришёл через двадцать восемь дней. На электронную почту, которую Валентна завела специально и за которую заплатила соседскому внуку триста рублей, чтоб он всё настроил.
Соседский внук пришёл, открыл письмо, прочитал, посмотрел на Валентину и сказал:
– Баб Валя. Тут на девяносто девять и семь процентов.
– Что на девяносто девять и семь?
– Что вы и тот мужчина с расчёски, вы родители одного человека. То есть отец и мать. Биологические.
Валентина сидела на табуретке у компьютера и смотрела на экран. На экране были какие-то таблицы, циферки, проценты.
– Спасибо, Серёжа. Иди, на тебе ещё сто рублей на чай.
– Не надо, баб Валь. Вы мне варенье давали.
Серёжа ушёл. Валентина осталась одна. Подошла к окну. Во дворе цвела черёмуха, та самая, которую они с Гришей посадили в семьдесят пятом, когда Анечке было четыре года, и она держала саженец двумя руками, пока Гриша копал ямку.
– Гриша, – сказала Валентина в окно. – Гриша, ты слышишь? Анечка твоя. Я тебе говорила.
И заплакала. Не горько, как плакала весь этот месяц, а как-то по-другому, светло.
Письмо Ане
Аня позвонила вечером.
– Мам. Ну что?
– Анечка. Ты Гришина.
В трубке стало тихо. Долго.
– Мам. А ты как?
– Я хорошо. Я очень хорошо, Аня. Ты приезжай на майские, ладно? Хоть на день. Я тебе бабушкин платок отдам. Тот, павловский, который ты в детстве любила.
– Приеду.
Валентина положила трубку. Села за стол. Достала чистый лист бумаги. И начала писать письмо. Не Ане. Матери. Маргарите Степановне, в землю, в деревню Жилетово.
«Мама. Я на тебя не сержусь. Ты хотела как лучше, и тебе, наверное, было страшно одной нести то, что ты несла. Спасибо, что в девяностом не выдержала и Грише написала. Если бы не то письмо, я бы никогда ничего не узнала, и Анечка бы не узнала, и Витя бы ушёл с виной, которой не было.
Мама, ты ошиблась. Виктор там ни при чём, ты сама всё придумала, чтобы у тебя на сердце спокойней было. А оказалось, наоборот, и тебе всю жизнь было неспокойно, и ты в землю это понесла бы, если бы я не нашла конверт.
Я нашла, мама. И всё распуталось. И знаешь, что я поняла? Что правда не там, где её ищут. Правда там, где её перестают бояться.
Я тебя люблю. Поклон тебе.
Валя.»
Она сложила листок вчетверо. Положила в тот же серо-голубой конверт, в котором лежало материно письмо к Грише. Конверт спрятала в сервант, на нижнюю полку, под стопку скатертей.
Потом достала из спичечного коробка отломанную руку фарфоровой балерины. Достала клей «Момент» из ящика на кухне. Села к столу, под лампу.
И впервые за сорок шесть лет приклеила руку обратно.
Балерина стояла на ладони, белая, целая, с приподнятой в полуповороте рукой, и Валентина смотрела на неё и думала, что вот, оказывается, и это можно. Если не торопиться. Если делать вдумчиво. Если перестать бояться, что снова отвалится.
За окном свистел чайник. Соседи сверху включили телевизор. На черёмухе во дворе сидел воробей и чистил клювом перья.
Жизнь, как выяснилось, продолжалась. И это, пожалуй, было самое странное и самое нужное открытие из всех, что Валентина Петровна сделала этой долгой, длиной в один конверт, весной.
А Тамаре Степановне Валентина ничего рассказывать не стала. Тамара сама пришла через неделю, села на ту же кухню, налила себе чаю и сказала:
– Валь. Ну?
– Ну, Тамара, всё хорошо.
– А Виктор?
– А Виктор живой, у дочери на Тульской. Передавал тебе привет.
Тамара покосилась.
– Валь. Ты со мной хитришь.
– Хитрю, Тамара. Бабьи дела.
И они засмеялись, обе, как смеялись когда-то в семидесятых, в коммуналке на Дзержинского, над пустяковой ерундой, которую теперь не вспомнить, да и не надо.
Балерина с приклеенной рукой стояла за стеклом серванта и улыбалась им обеим своей фарфоровой, ничего не знающей улыбкой.
И это было правильно.
Потому что не всё знание идёт человеку впрок. Некоторые вещи лучше держать на нижней полке, под скатертями, и доставать только тогда, когда без них уже совсем нельзя жить.
Валентина Петровна это поняла поздно. В шестьдесят семь лет. Но поняла.
А лучше поздно, чем никогда.
Особенно когда речь о собственной дочери. И о собственном муже, которого уже восемь лет как нет, а он, оказывается, всё это время был рядом и молчал, потому что любил.
Любил по-своему. По-мужски. По Гришиному.
И это, как ни крути, и была та самая правда, ради которой стоило разобрать сервант.
Спустя восемь лет после его ухода навсегда. В обычную калужскую пятницу. Под стопкой материнских скатертей.
Там, где она, оказывается, всё это время и лежала.
Предыдущая глава 2:
Конец