Вещмешок из-под нар я поволок прямиком на строевой смотр, организованный, как положено, перед операцией. Рогачев провел его, как бухгалтер проводку – одной левой или как выпивоха про водку – одной правой. Строевой смотр у нас отработался до автоматизма, все всё знали, умели, помнили и понимали. Наша рота дружно вывалила под тутовники перед расположением батальона, бойцы расстелили плащ-палатки, разложили на них боевые и пищевые припасы. Сержанты проверили вверенные им отделения, командиры взводов – сержантов. Последним вдоль строя прошел Рогачёв, из-под хмурой брови осмотрел наше мотло. Всё было ништяк, чикало-пикало, бойцы оказались обмундированы, экипированы, укомплектованы, на любой вопрос отвечали: - «Я счастлив» или «Служу Советскому Союзу!».
Первая фаза операции на Хисарак началась назавтра, после объявления «Коварного плана», сразу после наступления подъёма. Седьмая Рота выскочила с вещмешками и оружием из батальонного дувала, вытянулась в колонну по одному, резво зашагала в сторону КПП-1, где встретилась с Разведротой. До реки Панджшер дотопали без приключений, переправились по подвесному мостику, пересекли Дархейль и добрались до Мариштана. Здесь запросто можно было подорваться, поэтому бойцы передвигались только по крупным камням. Данное действие, в общем и целом, было привычным, но очень тяжелым физически. Перепрыгивать или даже перешагивать широким шагом с одного валуна на другой, под давлением на горб здоровенного вещмешка, было трудно.
На зло врагам, как говорится, на радость маме, Мариштан две роты прошли без происшествий. Это хорошо. Однако в нашем мире не бывает ничего абсолютно хорошего. Мариштан закончился, и никто не подорвался, это хорошо, но за ним началось пренеприятное ущелье Хисарак, а это уже плохо. К опасениям подорваться добавилось ощущение, будто на склоне притаились душманы, я шел по узкому ущелью вдоль реки, крутил башкой, рассматривал горы. Думал - если бы я устраивал засаду, то выбрал бы позицию для своего пулемёта с видом на «полянку» из небольших камней, на которой бойцы противника не смогут найти достойных укрытий. И ещё у этой позиции должен иметься надёжный путь отхода на обратный скат хребта. После первых нескольких очередей противник попытается обойти меня по горам в тех местах, которые я не просматриваю, поэтому надолго стрельбу затягивать не следует, надо отстрелять магазин-другой, улизнуть со своей позиции незамеченным и удрать за хребет. Собственно, душманы так всегда и действовали: в течение 10-12 секунд совершали огневой налёт, затем выходили из боя и растворялись в «тумане войны» и неизвестности.
После того, как я пострелял в душманский дозор, усвоил - первые пули из очереди смогут поразить одного бойца, остальные быстро спрячутся. Значит стрелять надо в ту часть колонны, где просветы между телами меньше, где бойцы сгруппировались в кучку. Грубо говоря, надо выбрать «толпу», подождать, пока она выйдет на «полянку», затем дать по ней пару очередей и удрать за горизонт, то есть на обратный скат хребта.
Не зря Рогачёв требовал находиться от него в семи метрах, не ближе, не дальше. Если подойти к нему ближе, образуется «толпа» с ним. Если сильно отстать, получится «толпа» с Васей Спыну. Как правило, «толпу» собирали за собой слабаки, типа Володи Ульянова. Пословица «выживает сильнейший» в данной ситуации должна звучать «первым погибает слабейший». А как должен действовать сильнейший? Он должен стараться «выпасть из толпы», сместиться вправо или влево с линии огня по «володе ульянову». На узкой, «пробитой» сапёром тропе, хрен ты куда сместишься, а на «полянке» с каменистой россыпью – вполне. Подполковник Суман П.Р. на занятиях по тактике называл такое построение «непонятная колонна». Это опробованный, надёжный тактический приём.
На дне ущелья Хисарак, я прыгал с камня на камень, крутил башкой, следил за тем, куда ставлю ноги, за моим положением на тропе, за нависающими скалами, за скалами, которые маячили впереди, всё пытался оценить где находится удобная для душманов «полянка» и на какой из скал логично поставить пулемёт. Если я правильно оценю ситуацию и предугадаю позицию засады противника, у меня появится шанс грамотно сместиться в «непонятную» колонну и выйти из-под огня в укрытие. Раньше, в гражданской инкарнации, я так не поступал, ходил по проспекту, пялился на фрейлин и ковырял пальцем в носу. В Хисараке расхотел ковырять, ведь мне не было ещё и шестидесяти.
Долго ли, коротко ли мы шагали по каменистым россыпям, но в середину ущелья Хисарак забрались без происшествий. Там Рогачев подал команду, мы остановились на привал и разбрелись по склону. Разведчики раcтасовались между бойцами нашей роты, один из них оказался рядом со мной. Мы завалились между огромных валунов, достали сигареты, закурили. Делать было нефиг, просто лежать стало скучно, и я решил поболтать с разведчиком.
- Слыхал анекдот, как пацан пещеру прочёсывал?
- Давай, грузи. – Разведчик невозмутимо пыхтел сигаретой без фильтра.
- Короче, пацан на прочёске подошел к пещере и заорал в неё: - «Есть кто-нибудь или нет никого?» Из пещеры ему в ответ эхо: - «Нет никого, нет никого, нет никого…» Тогда пацан сам себе задумчиво: - «А может гранату туда бросить?» Эхо ему в ответ: - «Нет никого, нет никого, нет никого…»
- Да ну нахрен, не смешной анекдот. – На лице разведчика ничего не шелохнулось насчёт хоть как-то выдавить из себя улыбку. - Граната - это не шутки. Как-то мы на Кабульской трассе отмечали день рожденья. Из офицеров никого не было. Наши деды-наркоманы зарезали собаку по кличке Пятачок. Стол накрыли мощный, пили, гуляли, я до сих пор не знаю, кого петух клюнул, но все побежали стрелять. На крыше с одной стороны дома стоял мой ДШК, а с другой АГС Коли Зекунова. Коля побежал к ДШК а я побежал к АГСу почему-то. Пьяные, наверное, были. Я присел к АГСу и начал долбить. Потом чего-то оглянулся, увидел Володю Жаркова из Сургута. Он падал медленно, как в кино, я кинулся к нему, а ему осколок в живот попал. Перед домом стояло ореховое дерево, граната попала в ствол, разорвалась, от неё осколок в Володю угодил. Мы выбежали на трассу, остановили БТР, загрузили Володю. БТР повёз его в Баграмский госпиталь. Всю дорогу он рыгал, так как был сытым. Потом его несколько раз оперировали в госпитале. Так тяжело на душе, а ты ничего не можешь сделать.
«Блин, на войне анекдоты не работают», - подумал я. В это время Рогачёв поорал пацанам потусоваться среди скал и изобразить какое-никакое движение. Пацаны поднялись, пошарились там-сям, сходили друг к другу в гости. В конце концов Рогачев подал команду: - «Седьмая Рота, уходим!»
- Ну давай, братан, удачи! – я поднялся с земли, стал затягивать себе на горб вещмешок. Руки разведчику не протягивал, сделал вид, будто здесь нет никого (...нет никого… нет никого…)
- И тебе удачи.
Мне было жутко от мысли про глубину задницы, в которой оставался этот пацан на ночь глядя. Глубже задницы, чем ущелье Хисарак, трудно представить на глобусе нашей планеты. Вдруг душманы зафиксировали наши телодвижения? Конечно же зафиксировали, не извольте сомневаться, где я оставляю боевого товарища? Какой дебил придумал эту операцию? Я уходил, а в голове моей звучали слова этого разведчика: - «Так тяжело на душе, а ты ничего не можешь сделать».
Седьмая рота двинулась на выход. Пацаны выбрались из-за скал и камней, спустились на тропу к речке Хисарак. Рогачев скомандовал «За мной», пошел первым, повёл ротную колонну на выход из ущелья к Мариштану. В этот раз он вёл нас не по воде, а по тропе, которой мы сюда пришли. Она была только что протралена сапёрами и ещё сотней мужиков. Мы шли резво и быстро, минут за сорок проскакали по всем зауголинкам ущелья Хисарак, подошли ко входу в Мариштан. Рогачев не стал с разгона вламываться в заминированный Мариштан, остановился на огромном валуне, под которым плескалась прозрачная, ледяная вода речки Хисарак, я подскакал к нему по таким же валунам, остановился на соседнем каменюке.
- В Мариштан входим. Наступай только на камни. Между камнями не вставай. – Рогачев в очередной раз инструктанул меня, как надо здесь гулять. Он стоял на валуне, смотрел назад, контролировал движение роты по тропе. Постоял, затем сказал то ли мне, то ли сам себе:
– Нет, ну его в жопу, этот Мариштан. Давай-ка слезем в воду. Береженого Бог бережет.
Рогачев шагнул с камня в речку, погрузился по щиколотку. Через прозрачную ледяную воду хорошо просматривалось каменистое дно. Без тени сомнения я шагнул за Рогачевым.
По воде мы прошли метров двадцать и вдруг я понял, что присел на корточки практически задом в речку. Через долю секунды до меня дошло - я инстинктивно сделал это из-за громкого взрыва. Он был очень громкий, насыщенный звуком, даже показался плотным на ощупь, я обернулся, увидел быстро разрастающееся облако черного тротилового дыма и летящую над землёй человеческую стопу, обутую в советский парадный ботинок. Стопа кувыркалась в воздухе, описывая пологую дугу.
- Твою же мать! – Воскликнул Рогачев, прижал левой рукой панаму к голове, опрометью побежал к тротиловому облаку, я скинул ремень пулемёта с плеча, перехватил его двумя руками, побежал за Рогачевым. На бегу я следил за действиями командира, старался понять, где он остановится и где мне занять позицию с пулемётом. Залечь пузом на берег не хотелось, - можно было угодить на ПМНку (нажимную мину). И полетели бы клочки по закоулочкам. Падать в речку Хисарак тоже не хотелось, вода была ледяная, в ней задубеть, как два пальца об асфальт. Решил остановиться и пригнуться на полусогнутых, а если поднимется пальба, тогда уж придётся падать в речку.
Рогачев остановился возле двух валунов, на которых мы с ним только что стояли. Прямо между ними лежало тело бойца, всё заляпанное горелым мясом, кровью и грязью. Боец наступил на песок ровно между камней и угодил на ПМНку. Это же Мариштан, ё-маё!
Боец находился в сознании, стонал и протягивал к подбегавшим солдатам избитые осколками руки.
Рогачев быстро организовал круговое наблюдение, расположил солдат на больших валунах. Моя позиция находилась в семи метрах от Рогачева, я остановился в воде присел на полусогнутых и крутил башкой, как полярный филин. Постоянно просматривал склон и периодически оглядывался на раненого.
Рогачев вызвал санинструктора. Прибежал сержант Баратов, присел на корточки над раненым, взял в руки изувеченную взрывом ногу. Голень солдата превратилась в кусок полу изжаренного мяса из которого торчали обломки костей, перемазанные кровью и гарью. Баратов перетянул это кровавое месиво жгутом, подставил снизу развёрнутый ИПП. Из голени вывалилось длинное красное от крови сухожилие с красной шайбой пяточной кости на конце. Баратов поймал пяточную кость развёрнутым перевязочным пакетом, прижал к остаткам разбитых мышц, начал обматывать это месиво бинтом. Если бы я увидел подобную картину на гражданке, однозначно бы обтошнился. Вид и вонища от сожженного взрывом мяса были ужасными, я отвернулся к нависавшему над нами склону.
Перевязывать раненого взялся помогать замполит. Он прибежал по минному полю на звук разрыва, опустился коленями на огромный валун. Затем, не сморгнув глазом, взял в руки страшное, развороченное и обожженное мясо, бинтовал его, помогал накладывать жгут, сделал укол промедола. Он вымазался, перепачкался, но мужественно, а самое главное, грамотно и сноровисто, оказывал медицинскую помощь. Его никто туда не звал, перевязывать раненых – это не прерогатива замполитов. Любое перемещение, любое неловкое движение на минном поле, могло привести к ещё одному подрыву, однако наш замполит рискнул своей жизнью ради оказания помощи раненому бойцу. Вот тебе и раз, а я считал его «барином»!
Рогачев в бешенстве переводил взгляд с бойца на бойца и кричал высоким голосом: - Жопа, на вы-хо-де! Сраный километр остался, и потери! Сколько раз вам говорить - не наступайте между камней!
- Это Хайдаров, молодой солдат из пополнения, только с вертушки. – Саня Манчинский присел на корточки над Хайдаровым. - Бах! И улетел моя нога!
Рогачев, злющий, как сто чертей, выдал команду:
– Уложили раненого на плащ-палатку и бегом в полк!
В силу ряда понятных причин мы неслись в полк, как угорелые. Тяжело раненый Фарход Хайдаров лежал в плащ-палатке, его надо было доставить на вертолётку как можно быстрей. Ранение было очень серьёзное, он был контужен, потерял много крови. Мы побежали из Мариштана, не жалея ни себя, ни сил.
В конце концов Хайдарова передали на БТР, который метнулся к нам навстречу прямо к подвесному мосту, стоял ждал над обрывом с заведёнными, прогретыми движками. Как только на него загрузили раненого, БТР стартанул в сторону вертолётки, а мы с нехорошим настроением поплелись в расположение роты. С таким возвращением, да видал бы я в гробу подобные «пионэрские» прогулки! Обидно было до слёз! Первая фаза операции по чудесному «нагибанию» Хисарака завершилась весьма печальным образом. Началась, как по нотам, закончилась кровью и по́том.