Глава 2
Там, где начинается правда
Виктор
Виктора она помнила смутно. Жил через стенку, в той же коммуналке. Молодой, чуть старше Гриши, шофёр на хлебовозке, в семьдесят первом его жена с маленьким сыном уехала к матери в Брянск, и он остался один, пил мало, играл на гитаре, чинил всем соседям утюги.
В мае семьдесят первого она была одна. Гриша в Курске. Мать только-только уехала. Виктор постучал вечером, попросил соли. Валентина дала. Виктор постоял в дверях, поговорил про погоду, про то, что жена, видимо, не вернётся, и ушёл.
А потом, через неделю, был день рождения у Поли с третьего этажа. Валентина пошла. Виктор тоже пошёл. Пили красное вино «Лидия», Виктор играл «Эту песню не задушишь, не убьёшь». Валентна возвращалась в свою комнату поздно, в коридоре было темно, и Виктор пошёл проводить её до двери, и в коридоре, у общей раковины, поцеловал.
Она помнила этот поцелуй до сих пор. Не как событие, а как вспышку чужого света, который мелькнул и погас. Помнила, что отшатнулась. Помнила, что Виктор не настаивал, отступил, сказал «ну прости, Валь» и ушёл.
И всё. Больше ничего.
Никакой постели не было. Не могло быть.
Валентина знала это так, как знают про себя самые простые вещи. Что у тебя две руки. Что ты не любишь варёный лук. Что ты, выйдя замуж, ни разу мужу не изменила.
Она встала с табуретки. Колени подкашивались.
– Тамара. Ты ошибаешься. Это неправда.
– Валь, я тебе говорю, что Маргарита мне сказала.
– Мать тебе сказала глупость. Виктор тут ни при чём.
– А кто при чём?
Валентина не ответила. Она пошла домой, и в коридоре у Тамары задела бедром тумбочку, и не почувствовала боли.
Суббота
Аня приехала ранним поездом. Валентна встретила её на вокзале. Дочь вышла из вагона в коротком плаще, с одной сумкой, и Валентина увидела вдруг, что у Анечки появились седые корни, которые она не закрасила, торопилась.
В метро они почти не говорили. Аня держала мать под руку, как ходят со старыми женщинами, и Валентина была благодарна за эту руку, потому что под ногами всё качалось.
Дома Валентина сразу положила на стол письмо и налила чай.
– Прочти.
Аня прочла. Перечитала. Положила листок аккуратно, разгладила сгиб.
– Мам. Я знаю.
Валентина подняла на неё глаза.
– Что ты знаешь?
– Что папа мне не родной.
В кухне стало так тихо, что слышно было, как у соседей сверху капает кран.
– Откуда?
– Папа мне сам сказал. В две тысячи пятнадцатом. Перед операцией. Он же знал, что у него шансов мало. Позвал меня в палату, попросил Колю выйти, и сказал.
– А мне почему не сказал?
– А он и меня попросил не говорить. Сказал: мать жила с этим всю жизнь молча, пусть так и доживёт. И я молчала.
Валентина долго смотрела в окно. Во дворе мальчик пинал мяч, мяч стукался о железную дверь подвала, и звук был гулкий, как в большой пустой бочке.
– А он тебе сказал, кто отец?
Аня замялась.
– Сказал.
– И?
– Мам. Это не Виктор.
Командировка в Курск
– Папа сказал, что в семьдесят первом, в Курске, он был у врача, – Аня говорила тихо, не глядя на мать. – Не у того, к которому вы вдвоём ходили. У другого. Военного. Через приятеля. И врач ему сказал, что у него детей не будет никогда.
– Никогда?
– Никогда. Это после контузии в армии, что-то с гормонами, я не разбираюсь. И папа, когда вернулся из Курска, и ты ему через два месяца сказала про беременность, он понял.
– Что понял?
– Что ты с кем-то была. И он решил молчать.
Валентина закрыла лицо ладонями.
– Я ни с кем не была.
– Мам.
– Я ни с кем не была, Аня. Я тебе говорю это как перед иконой. Ни с кем.
Аня сидела и смотрела на мать. У Ани были глаза, как у Гриши, серо-зелёные, с тёмным ободком вокруг радужки. Все всегда говорили: вылитый отец.
– Тогда я не понимаю, – сказала Аня. – Тогда ничего не сходится.
Маргарита Степановна
Валентина не спала всю ночь. Лежала на спине, смотрела в темноту, и в голове у неё крутилось одно: мать.
Мать приезжала в апреле семьдесят первого. На три дня. Привезла мёд и грузди. Спала на раскладушке. Уехала, поцеловав в лоб, сказала: «доня, не загибайся, всё будет».
Через два месяца Валентина забеременела.
Через девятнадцать лет мать пишет Грише: «Гриша, Аня должна знать».
В пять утра Валентина встала, надела халат и пошла к серванту. Достала коробку. Перерыла её до дна. Под облигациями, под квитанциями, нашла ещё одну бумажку, которую вчера в горячке пропустила.
Это была старая фотография. Маленькая, три на четыре, для паспорта. На фотографии была молодая женщина, лет двадцати пяти, в белой блузке с круглым воротничком. Незнакомая. Валентина никогда её не видела.
На обороте было написано тем же материным почерком: «Тоне. На память. Рита. 1944».
Тоня. Антонина. Валентина знала это имя только из одного источника. Бабушка Тоня, мать Гриши, умершая в семьдесят шестом. Свекровь.
То есть мать Валентины и мать Гриши знали друг друга. С сорок четвёртого года. До того, как Валя и Гриша вообще встретились в шестьдесят седьмом на танцах в парке Циолковского. До всего.
И никто, ни мать, ни свекровь, ни Гриша, никогда об этом не сказал.
Деревня Жилетово
В понедельник Валентина поехала в Жилетово. Деревня в сорока километрах от Калуги, материна родина. Сейчас там оставалось девять домов и две живых старухи, остальные на лето приезжали дачниками. Валентина не была в Жилетове лет двенадцать.
Автобус трясся по разбитой дороге. За окном проплывали голые апрельские поля, чёрные, с проплешинами прошлогодней стерни. Валентина сидела у окна и думала о матери. О том, что мать всю жизнь была для неё закрытой книгой в твёрдом переплёте. Работала на ферме, поднимала её одна, отец погиб в сорок четвёртом под Кёнигсбергом. Замуж больше не вышла. Пила по праздникам наливку, плакала под «Огонёк», и Валентина в детстве боялась этих слёз, потому что мать в обычные дни не плакала никогда.
В Жилетове Валентина пошла к бабе Наде. Бабе Наде было девяносто два, она помнила всё, что случалось в деревне с тридцать восьмого года. Сидела на лавке у печки, в платке, с палкой между колен.
– Валентинка, – сказала баба Надя без удивления, будто Валентина заходила к ней вчера. – Маргаритина. Садись.
Валентина села. Показала фотографию.
– Тоня, – сказала баба Надя сразу. – Тоня Сомова. Эвакуированная. Сорок третий, сорок четвёртый. Жила у вас в избе с твоей матерью. Они дружили.
– Сомова?
– Ну Сомова. Из Орла, что ли. С маленьким сыном приехала. Сын у неё был, грудной ещё.
У Валентины что-то медленно повернулось в груди.
– Какой сын?
– Гришка. Гришка Сомов. Я ж его помню, он у Маргаритки на руках сидел, она с ним нянчилась, пока Тоня на работу бегала. Потом, после войны, Тоня в Калугу уехала, и Гришку забрала. Маргаритка тогда выла белугой, я помню, она к нему как к родному прикипела.
Валентина сидела на лавке у печки, в чужой избе, и не могла пошевелиться.
– Баба Надь. А Тоня. Она от кого Гришу родила?
Баба Надя пожевала губами.
– А вот это, доня, я тебе не скажу. Этого никто не знает. Тоня молчала. Маргаритка, может, знала, да и та молчала. Бабьи дела.
Возвращение
В автобусе на обратной дороге Валя плакала. Тихо, без всхлипов, просто текли слёзы, и она их не вытирала. Соседка, толстая женщина с корзиной, посмотрела один раз и отвернулась, понимающе.
Валентина думала вот что.
Мать её, Маргарита, всю войну нянчила чужого мальчика. Полюбила его как сына. Потом мальчик уехал. А через двадцать с лишним лет дочь Маргариты вышла замуж за этого самого мальчика. И мать молчала. Не сказала ни Валентине, ни Грише, ни Тоне. Молчала пятьдесят лет.
А потом, в семьдесят первом, мать приехала на майские. Увидела, что Валентинп сохнет от того, что детей нет. Увидела, что Гриша мучается. И мать что-то сделала.
Что мать могла сделать?
Валентина перебирала в голове те три дня. Мёд. Грузди. Раскладушка. Долгие разговоры по вечерам. Мать поила её чем-то, чаем с травами, говорила «попей, доня, успокойся». Валентина пила и спала, как убитая, по двенадцать часов.
И в один из этих вечеров пришёл Виктор. С гитарой. Сказал «у меня день рождения», хотя дня рождения у него не было. Сидели втроём. Мать наливала вино «Лидия». Валентина помнила вино, помнила гитару, помнила, как смеялась впервые за полгода. А потом не помнила ничего.
Утром проснулась в своей кровати, одетая, под одеялом. Мать на кухне жарила оладьи. Виктора не было.
Валентина тогда подумала: ну, перебрала, бывает. И забыла.
А через два месяца оказалась беременна.
И мать, уезжая летом, обняла её и сказала: «доня, не думай ничего. Думай, что от Гриши. Гриша заслужил».
Тогда Валентина не поняла этой фразы. Списала на материну странность. А сейчас поняла.
Мать всё устроила. Сама. Из любви. Из жалости. Из своих деревенских понятий о том, как сохранить семью.
И мать сорок шесть лет потом носила это в себе. И в девяностом не выдержала. И написала Грише: ты подумай, надо ли говорить Ане. Не Вале. Грише.
А Гриша не сказал. И тоже носил, до самой больницы, до Ани.
Предыдущая глава 1:
Далее глава 3: