Фекла Степановна на даче уже не ругалась, махнула рукой.
— Всё, Зина, — сказала она в одно из воскресений, когда Зина, приехав с тремя синяками под глазами (по одному на каждую работу), и уснула возле бочки с дождевой водой, не дойдя даже до дома. — Ты не мать, а спонсор. Между прочим, спонсоры уходят, когда заканчиваются деньги. А у тебя деньги кончаются быстрее, чем здравый смысл у нашего участкового.
— Мам, ну что ты. Он выучится, встанет на ноги, будет мне помогать.
— Поможет, — усмехнулась Фекла Степановна. — Он тебе поможет от денег избавляться. Толку-то от него, бездельника.
Наступил декабрь. Зина Полосухина в канун Нового года умудрилась заболеть. Не так, чтобы лечь в больницу, это было бы непозволительной роскошью, а так, чтобы температура была 38,2, а в глазах плыли золотые рыбки, которые требовали отпуска и хотя бы одного выходного в этом тысячелетии.
В этот момент раздался звонок, Кирилл.
— Мам, привет, у меня тут ситуация. Надо купить подарок девушке.
Зина помолчала. В её голове, похожей сейчас на плохо принятую радиоволну, прокручивались цифры: зарплата в ломбарде уйдёт на коммуналку, в бухгалтерии на еду, в поликлинике на кредит за телефон Кирилла. Но девушка. Девушка — это серьёзно. Вдруг это та самая, которая привяжет Кириллу к дому, заставит работать и будет выносить мусор? Зина представила невестку, которая выносит мусор, и ей полегчало.
— Сколько надо? — тихо спросила она.
— Ну, тысяч пять-семь. Она хочет парфюм. Там такая маленькая бутылочка, но очень дорогая.
— Кирюш, я… я сейчас на больничном, денег почти нет, даже лекарства не купить. Ты бы пришел домой, в аптеку сбегал.
— Мама, попроси соседку, я же девушку тут окучиваю. Займи тогда или кредит возьми, мне очень надо. Ну, подумай, на кону моё счастье.
Зина подумала. И перевела, отправив последние пять тысяч, которые была отложена на зимние сапоги. Сапоги она покупала себе уже три года назад, и они текли, как река Кубань в половодье, но это были её проблемы. А у Кирилла — счастье.
- Ничего, я ногу в носок теплый обую, на него пакетик надену, и ноги сухие будут.
Фекла Степановна узнала об этом через неделю, когда Зина, приехав к ней в квартиру в промокших сапогах (потому что сапоги окончательно сдались перед лицом непогоды), рассказала всё матери.
Фекла Степановна сидела на кухне, чистила картошку и молчала ровно полторы минуты, что по её меркам было равносильно траурному молчанию на похоронах императора.
— Значит, духи, — наконец сказала она. — Девушке. А тебе что? Тебе фиКус с маком? В аптеку не сходить? Лекарства и сапоги тебе не нужны, а той девице ерунду купить за твой счет – нормально?
— Мама, ну всё нормально, я потерплю.
— Ты не потерпишь. Ты сдох*шь. Вот возьмёшь и сдох*шь между балансом и уборкой. А он, твой Кирилл, придёт на похороны и спросит у гробовщика: «А скидку даёте? Мама бы хотела скидку». Или предложит так тебя закопать, как безродную, чтобы на похороны не тратиться.
Зина покивала, встала, пошла к дивану, да и упала лицом в подушку. И не потому, что уме_рла, нет, боже упаси, Зина была живучей, как таракан в общежитии, потому что уснула. Заснула и тихонько захрапела.
Фекла Степановна посмотрела на дочь, потом на телефон в кармане Зининой куртки, где горело сообщение: «Мама, мне денег срочно скинь». Она закрыла глаза и произнесла фразу, достойную пера Ильфа и Петрова:
— Бывают люди-праздники. А бывают люди-места общего пользования, куда все складывают свои отходы. Вот ты, Зина, у нас круглосуточный общественный туалет. Только вот странно: туалеты иногда чистят, а тебя даже это не ждёт. Вся грязь на тебе, все страдания и неприятности.
А потом Фекла Степановна отключила Зинкин телефон, предварительно удалив сообщение от Кирилла, отправив ему от имени Зины:
- Денег нет и не будет, а если сегодня еще хоть копейку попросишь, не будет никогда.
И Кирилл в этот день больше не писал и не звонил.
За окном завывала вьюга. В квартире Феклы горел одинокий светильник на кухне. А где-то в городе N студент Кирилл Полосухин, здоровый и румяный, слушал, как девушка, которой он недавно дарил маленькую бутылочку парфюма, говорит ему, что он «слишком инфантильный».
Шло время, и Зина осталась одна, мамы не стало.
После смерти Феклы Степановны, которая, как и подобает русской матери, умерла внезапно и неудобно, прямо посреди прополки моркови, Зинаида Петровна Полосухина осталась одна на всём белом свете. Одна, если не считать Кирилла. Но Кирилл считался, так сказать, сверхценным грузом, а не попутчиком.
Наследство, доставшееся Зине, было небогатым: крошечная однокомнатная квартира в панельной пятиэтажке на окраине города N, где пахло кошками, да дача в посёлке Ленинские Искры. Дача была не столько недвижимостью, сколько памятником родительскому подвигу: двенадцать соток, зарастающих сорняками, дачный домик, неплохой, но неухоженный, покосившийся сарай, баня, державшаяся на честном слове и одном гвозде, и старый туалет, который уже лет десять никто не называл «сортиром» из уважения к его возрасту.
Зина поступила как опытный бухгалтер, сводящий концы с концами любой ценой. О квартире Кириллу она не сказала ни слова.
— Кирюша, — сказала она как-то, боязливо косясь на сына, который лежал на диване, листая ленту в телефоне. — Бабушка оставила кое-какое… имущество.
— Деньги? — оживился Кирилл, даже не подняв головы.
— Не совсем. Денег у бабушки не было, только старая дача, но там долго оформлять надо, так просто не продашь. Я всё устрою, ты не волнуйся.
Кирилл не стал волноваться. Волноваться было ниже его достоинства. Он вообще считал, что слово «волноваться» происходит от слова «волна», а волны — это вода, а вода — это мокро, а мокнуть он не любил.
Квартиру матери Зина сдала быстро, без посредников, пожилой паре из Урюпинска, которые торговались как на багдадском базаре, но в итоге сошлись на сумме, позволявшей Зине вздохнуть, плюс к ее зарплатам еще и этот доход. Деньги шли на счет, который Зина не трогала, а вся зарплата шла на Кирилла. Она всегда шла на Кирилла, как река Волга впадает в Каспийское море — неуклонно, многоводно и без надежды на возвращение.
На дачу Зина ездила редко: раз в месяц, а то и реже, на электричке, которая с каждым разом становилась всё более философской, она шла медленно, останавливалась там, где не было остановок, и создавала полную иллюзию, что время существует лишь для того, чтобы его тратить в пустую.
Приехав, Зина снимала с себя городское безумие, брала тяпку и шла в бой с сорняками. Лебеда и крапива, казалось, только смеялись над её усилиями. Они вырастали снова за ночь, выше и злее, как долг по коммунальным платежам.
— Да ну его, — говорила Зина, бросив тяпку после пары часов бесполезной борьбы. — Пусть растёт. Им тоже жить хочется.
Сосед, вздыхая, говорил:
- Зина, найми Петровича с дальнего участка, оставь ему деньги, он придет, все скосит на неделе.
Так она и стала поступать.
Приехав, она садилась на крыльцо, доставала принесённый из города бутерброд с сыром (сыр был дешёвый, с привкусом горечи и собственного бессилия), и смотрела на участок. Сил обрабатывать землю не было. Вообще не было сил. Все силы уходили на то, чтобы Кирилл не заметил, что у мамы нет сил.
А Кирилл, между тем, заметил другое. Он заметил, что мама стала куда-то пропадать по выходным. И это его заинтересовало.
— Мам, ты куда постоянно ездишь? — спросил он однажды, когда Зина, собирая рюкзак с рассадой помидоров (которые никогда не вырастали), напоминала партизанку перед заброской в тыл врага.
— На дачу, Кирюша, порядок навести.
— А чего там наводить? Там же одна бабушка живет.
- Она умерла.
- Ой, я и забыл. Так что там делать?
— Там земля, Кирюша, своя земля, картошку можно сажать.
Кирилл посмотрел на мать так, будто она предложила ему лично копать окопы от Ленинских Искр до города.
— Картошку? Мама, ты серьёзно? Зачем, если есть «Вкусно и точка»?
Зина не ответила. Она давно перестала спорить, ведь спор — это роскошь, которую мог себе позволить только тот, у кого было время и оставались силы на возражения. У Зины ничего этого не было.
И вот наступил тот самый день, который юристы впоследствии назовут «*** года», а соседи — «чёрной субботой».
Зина легла в больницу на обследование, на неделю, организм стал подводить.
Кирилл, оставшись на выходные без присмотра и с малой суммой денег без возможности увеличения довольствия, заскучал. А скука в исполнении Кирилла Полосухина была страшна, как нашествие саранчи, только саранча хотя бы приносила пользу экосистеме.
— Пацаны, — написал он в чат, называвшийся «Мужской разговор (без девок)». — У кого есть движ?
Движа ни у кого не было. Танкист играл онлайн, Гусь спал, Малой был у родителей в деревне.
— А давайте на дачу к мамке съездим? — предложил вдруг Кирилл. — Там халява. Шашлыки сделаем, потусим в траве нескошенной. Природа, красота.
— А мать не заругается? — спросил сомневающийся Танкист.
— Мать всегда на работе, а сейчас в больничку легла, еще неделю там будет. Она даже не узнает, ключи у меня есть.
окончание в 12-30