В городе N, который географически находился между Саратовом и Тамбовом, а по духу - между базаром и дворянским собранием, проживала гражданка Зинаида Петровна Полосухина. На момент события, которое произошло и будет описано в самом конце рассказа, ей было тридцать девять лет, но выглядела она на все 52, если считать по паспорту, и на 65, если считать по мешкам под глазами.
Зинаида Петровна, или попросту Зина, работала на трёх работах. С утра она сидела в бухгалтерии «Главхлебсбыта», где сводила дебет с кредитом до состояния полного взаимного уничтожения, вечером она перебиралась в ломбард на Пушкинской улице, где оценивала чужие страдания в рублях и копейках, почти ночью Зина мыла полы в детской поликлинике № 2, ибо чистоту, как известно, надо наводить там, где её меньше всего ожидаешь.
— Ты, Зина, лошадь, — говорила ей заведующая складом тётя Паша. — Лошадь в юбке. Тебя бы впрячь, на бензине экономили.
Зина не обижалась. Обижаться она разучила себя ещё в том возрасте, когда её сын, Кирюша, научился говорить «дай». Слово «нельзя» в лексиконе Кирюши отсутствовало напрочь, как отсутствуют белые медведи в тропической Африке. Кирюша родился с таким криком, будто требовал у родильного дома справку о качестве предоставленных услуг, и с тех пор требовал постоянно.
В детстве Кирюша требовал игрушки, да не простые игрушки, а такие, чтобы соседский Вовка лопнул от зависти. Зина работала, как паровоз, скидывая уголь своего здоровья в топку сыновнего благополучия. Кирилл получал лопнувшие шарики, заводных роботов, радиоуправляемые машинки, а затем всё это благополучно ломал или бросал в ванну, чтобы «посмотреть, как тонет подводная лодка».
Кирюша рос, росли его запросы, а Зина все работала и работала, стараясь удовлетворить все запросы своего великовозрастного и крайне обнаглевшего Кирюшеньки.
— Зинка, — кричала по телефону её собственная мать, Фекла Степановна, обитавшая на даче в посёлке Ленинские Искры. — Ты чего творишь? Он же на шею сядет. Уже сел на шейку и ножками погоняет. Он же трутень, ничего сам не может и не хочет, только требует. Скромнее ему надо быть.
— Мам, он ребёнок, — устало отвечала Зина, выжимая тряпку в поликлинике. — Ему нужно детство, хорошая одежда, игрушки, гаджеты.
— Ему нужен ремень, — сурово поправляла Фекла Степановна. — И твоя трудовая книжка ему не нужна. Ты на себя посмотри, как ты выглядишь. Так свое здоровье потеряешь, он тебя сдаст, а сам дальше все прогуляет. Он же меры не знает.
- Мама, но я его одна ращу.
- А надо было его папашу на алименты раскручивать.
- Он платит, но очень мало.
- А твоему Кирюшеньке все мало. Нормальные деньги его папаша платит, я узнавала.
Зина вздыхала, возразить было нечего.
Зина смотрела на себя редко, только в зеркало ломбарда, когда выдавала очередной заём под обручальное кольцо, и видела там чужую женщину с вечно мокрыми руками, с прической «я сама себе челочку стригу, а волосы убраны в дульку, чтобы не видна была длина», и с глазами, которые уже не хотели ничего, кроме тишины и горизонтальной плоскости. Косметикой Зиночка не пользовалась с момента рождения Кирилла.
Отдыхала Зина только у матери на даче. Раз в две-три недели, накопив чудовищную усталость, она садилась в электричку «N — Ленинские Искры» и два часа тряслась, слушая, как в соседнем вагоне пьяный гармонист исполняет «Шумел камыш», и даже этот шум не отвлекал ее от сна в мерно покачивающемся вагоне электрички.
Прибыв на место, Зина, переодевшись и помывшись в летнем душе, падала лицом в продавленный диван и спала ровно четырнадцать часов.
Просыпалась она от того, что Фекла Степановна трясла ее.
— Вставай, работница, я окрошку сделала, с домашней сметаной и своим квасом. Поешь, да пойдем, поможешь мне с грядками немного.
— Мама, я так хорошо спала. Мне кажется, я только уснула, а уже вставать.
— Ты 14 часов проспала, давай, поешь, подвигайся,☺да ложись обратно, синяя вся от перенапряжения.
Зина поднималась, ела окрошку с домашней сметаной и краюшкой домашнего хлеба, затем надевала старые сапоги матери и шла полоть. Она полола механически, даже не просыпаясь до конца, и между двух грядок с укропом умудрялась вздремнуть минуты три.
Фекла Степановна смотрела на это чудо эволюции: дочь умудрялась спать стоя, полола, почти не открывая глаз, и только кряхтела.
— Ну почему ты его так балуешь? — повторяла она в сотый раз. — Почему он не работает? В его годы ты уже сама себе на конфетки зарабатывала, что-то делала. А он только требует, да ест.
— Мама, он учится. Учёба — это труд.
— Труд? — переспрашивала Фекла Степановна. — Он только гуляет, переводит деньги с твоей карты на свою. Ты ему еще и деньги даешь на покупку курсовых всяких и контрольных.
Но Зина не слышала, она уже спала, прислонившись к пугалу, и пугало, казалось, тоже спало от скуки, потому что вороны уже третий час сидели на его шляпе и обсуждали Зинину усталость.
Проходили годы. Кирилл рос. Рос так, словно его подкармливали конским гормоном. В пятнадцать лет он вышел ростом под метр девяносто, но душевно так и остался на уровне «дай» и «мне мало».
В школе он учился через пень-колоду, но Зина нанимала репетиторов: по математике, русскому, английскому и физкультуре (репетитор по физкультуре был отдельным шедевром отчаяния; это был пожилой дядька, который за пятьсот рублей в час учил Кирилла делать кувырок назад). Репетиторы уходили один за другим, потому что Кирилл не желал учиться, он желал, чтобы ему объяснили всё сразу, только коротко, и чтобы оценка была пять. Одна учительница по литературе, дама в пенсне, после третьего занятия сказала Зине на лестничной клетке:
— Ваш сын считает, что «Война и мир» — это сериал, где Наташа Ростова изменяет Андрею с каким-то бородатым. Я пасую, предоплату возвращаю.
— Оставьте себе, — сказала Зина, хотя заплатила за три занятия вперёд.
Кирилл каким-то чудом поступил в колледж на бюджет. Чудо это имело имя - мама Зина, которая в течение последнего учебного года работала уже на четырёх работах (прибавилась уборка в нотариальной конторе) и оплачивала подготовительные курсы, а также «дополнительные консультации», которые на языке гибкой рыночной экономики назывались «взятка».
— Ты, Кирюша, теперь студент, — умилённо сказала Зина в день поступления. — Теперь всё пойдёт по-другому. Ты выучишься, станешь экономистом, будешь много зарабатывать…
— Мама, — перебил её Кирилл, не отрываясь от телефона. — У тебя деньги есть? Надо отметить поступление.
Деньги нашлись. Они находились всегда, как грипп зимой: неожиданно и в самый неподходящий момент.
Студенческая жизнь для Кирилла наступила не как время познания, а как время заслуженного отдыха. Ведь он так устал, поступал, между прочим. Теперь нужно было отдыхать. А отдых, по глубокому убеждению Кирилла, состоял из трёх компонентов: сон до обеда, компьютерные игры после обеда и походы в кафе между сном и играми.
Работать? Студенту? Это даже не обсуждалось.
— Мама, ты что? — возмущался он, когда Зина робко заикнулась о том, что неплохо бы летом подработать. — Я культурно отдыхаю. У меня сессия была, я два билета выучил.
— Из двадцати?
— Это неважно. Важен сам процесс. Я же экзамен сдал, пусть и нат тройку.
Кирилл жил дома, но любил посещать в рестораны быстрого питания, потому что «домашнее надоело, что там этот суп и котлетки». Стипендию он, конечно, не получал: чтобы получать стипендию, надо сдавать экзамены, и сдавать на весьма хорошие оценки, а не на тройки из жалости. Кирилл посещал колледж по принципу: редко, но метко. И каждый раз его появление вызывало у старосты группы лёгкое раздражение, а затем и выволочку. На какой-то период Кирилл притихал, на занятия ходил, не привык он, чтобы на него кричали и ругались. А потом опять «забивал» на все.
Деньги ему переводила Зина. Тысячу, другую, пятую. Каждый месяц она делала переводы в приложении и думала о том, что когда-нибудь это кончится тем, что она просто упадёт, и её найдут между ломбардом и поликлиникой с телефоном в руке и с недоотправленными деньгами «Кириллу на проживание».