Глава 1
Тамара уходила из дома, в котором прожила двадцать шесть лет. С двумя чемоданами и старой шкатулкой. А на следующее утро в дверь её съёмной квартиры позвонили.
Два чемодана и пустая вешалка
Тамара застегнула молнию на втором чемодане и присела сверху. Молния всё равно не сходилась. Внутри лежало двадцать шесть лет жизни: свитер, который вязала свекровь, фотоальбом в коричневом переплёте, чайная пара с васильками, шкатулка из карельской берёзы. И ещё какая-то ерунда, которую она хватала наугад, потому что думать было невозможно.
В прихожей пахло его одеколоном. Тем самым, который она дарила на каждое двадцать третье февраля, потому что он однажды сказал, что ему нравится. Он, кажется, давно уже не нравился. Но Тамара по привычке покупала. Привычка — страшная штука. Она въедается в кожу, как запах кухни в старый халат.
– Машину вызвала? – Игорь стоял в дверях спальни, прислонившись плечом к косяку.
Стоял спокойно. Будто провожал сестру на вокзал.
– Сама доеду.
– С двумя чемоданами?
– С двумя.
Он пожал плечами и ушёл на кухню. Через минуту оттуда донёсся звук закипающего чайника. Жизнь продолжалась. Без неё.
Тамара огляделась. На вешалке в прихожей сиротливо висел его серый плащ. Её бежевого пальто уже не было. И крючок, на котором оно висело двадцать шесть лет, вдруг стал просто крючком. Железкой, вкрученной в стену.
В пятьдесят два года она снова стала разведёнкой. Слово противное, как касторка. Соседки в подъезде уже шептались, она знала.
– Тамара Викентьевна, представляете, муж-то её к молодой ушёл. К Юле какой-то из бухгалтерии. А Тамара, бедная, с двумя чемоданами. И ведь ни кола ни двора, всё на нём было записано, дура.
Дура. Это про неё.
Съёмная квартира на Чкалова
Квартиру она нашла за два дня. Однушка на пятом этаже без лифта, окна во двор, кухня семь метров. Хозяйка, Нелли Арнольдовна, женщина лет семидесяти с подведёнными синим карандашом глазами, оглядела Тамару с ног до головы и вынесла вердикт:
– Разведёнка?
– Да.
– Хорошо. Алкашей и студентов не беру. А разведёнки тихие. Поплачут и спать ложатся.
Тамара чуть не рассмеялась. Впервые за неделю. Нелли Арнольдовна протянула ключи и добавила, что соседи нормальные, лифт сломан с осени, а воду горячую дают по графику, который висит у консьержки. И ушла, оставив после себя облако «Красной Москвы».
В квартире было пусто и гулко. Старый диван, шкаф с зеркальной дверцей, на которой кто-то когда-то процарапал сердечко. Холодильник «Бирюса», который урчал, как простуженный кот. Окно во двор, где под рябиной сидели две бабки в платках и наблюдали за подъездом, как контролёры за турникетом.
Тамара поставила чемоданы у двери. Села на диван. И вдруг поняла, что не знает, что делать дальше.
Двадцать шесть лет она знала. В семь подъём. В семь пятнадцать кофе Игорю. В семь сорок завтрак. В восемь он уходил, в восемь двадцать она. Вечером ужин, новости, иногда сериал. По воскресеньям блины. По субботам он уезжал «к ребятам в гараж». Она не спрашивала, что там за ребята. Зачем. И так понятно.
А теперь не было ни семи пятнадцати, ни блинов, ни гаража. Был диван, чемоданы и чайник, который она ещё не распаковала.
Тамара открыла шкатулку. Карельская берёза, тёмные прожилки, замочек на крохотном ключике. Бабушкина. Внутри — горсть колец, серёжки с бирюзой, потёртая фотография родителей на курорте в Сочи и сложенный вчетверо листок. Конверт был странный. Не её, не Игоря. Подписан незнакомым почерком: «Тамаре. Только когда останешься одна».
Она прочитала ещё раз. Холодок прошёл по плечам, будто кто-то распахнул форточку.
Бабушки не стало восемнадцать лет назад.
Незнакомый почерк
Тамара развернула листок. Чернила выцвели, но почерк был чёткий, женский, с наклоном вправо. Не бабушкин. Бабушка писала крупно и круглые буквы, как первоклашка.
«Тамарочка. Если ты читаешь это, значит, я уже не успела сказать сама. Или испугалась. Я часто пугаюсь. Прости.
Твой отец — не Виктор. Виктор знал и принял тебя как родную. Но твой настоящий отец живёт в Костроме, на улице Свердлова, дом сорок один. Его зовут Аркадий Львов. В семидесятом году он был студентом, я была студенткой. Мы любили друг друга. Я испугалась.
Не суди. Просто знай.
Мама.»
Тамара прочитала три раза. Потом ещё раз. Слова не складывались. Мама ушла в две тысячи десятом. От инсульта, быстро, не успела попрощаться. Не успела сказать главного, как оказалось.
В голове застучало. Виктор. Папа Витя, который катал её на плечах, который чинил ей велосипед, который плакал на её свадьбе и стеснялся слёз. Папа Витя — не папа.
Тамара встала, прошла на кухню. Налила воды из крана, выпила. Вода отдавала ржавчиной.
В окно стучал ветер. На столе лежал листок и шкатулка. Двадцать шесть лет замужества рассыпались утром, а сейчас рассыпалось ещё что-то — то, что было до замужества, до института, до памяти. Сам корень.
Она снова села на диван. И вдруг услышала, как в дверь позвонили.
Гостья без приглашения
На пороге стояла женщина лет сорока, высокая, в распахнутом коротком пальто, под которым виднелось чёрное платье. Волосы рыжие, до плеч, с проседью на висках. В руке — пакет с надписью «Магнит».
– Тамара Викентьевна?
– Да.
– Меня Юля зовут. Юлия. Я… можно войти?
Тамара смотрела на неё и не понимала. Юля. Та самая Юля. Из бухгалтерии. Та, к которой ушёл Игорь.
Юля оказалась не молодая. Юля была почти её ровесницей. И не красавица, какой её рисовало воображение бессонными ночами. Обычная женщина с уставшим лицом и тонкими морщинками у глаз.
– Войдите.
Юля прошла в комнату, поставила пакет на пол. Огляделась. Села на краешек дивана, не снимая пальто.
– Я ненадолго. Я просто хотела сказать.
– Что сказать?
– Что я не уводила его. Я знаю, так говорят. Соседки уже трезвонят, я слышала. Но я хочу, чтобы вы знали правду.
Тамара молчала. Внутри было пусто, как в шкафу, из которого вынули всю одежду.
– Игорь приходил ко мне три года, – Юля смотрела в пол. – Я говорила, что не нужно. Что у него семья. Он говорил, что семьи давно нет, есть только привычка. Я не верила. Я просила его уйти. А он не уходил. И я… я тоже привыкла. Понимаете?
– Понимаю, – неожиданно для себя сказала Тамара.
– Он сейчас у меня. Спит на диване в зале. На кухне беспорядок, носки разбросаны. И я уже думаю: господи, зачем мне это? Я тридцать лет жила одна, у меня всё было на своих местах. А теперь чужие носки.
Юля подняла глаза. В них стояли слёзы, но она не плакала. Тамара вдруг подумала: вот так и я. Двадцать шесть лет с чужими носками. Только привыкла настолько, что считала их своими.
– Зачем вы пришли?
– Не знаю. Извиниться, наверное. И спросить.
– О чём?
– Как вы тут? Одна.
Тамара посмотрела на чемоданы у двери. На шкатулку. На листок, который так и лежал развёрнутый на столе.
– Не одна, – сказала она. – Мне сегодня письмо принесли. С того света.
Поезд на Кострому
Юля ушла через час. Тамара заварила чай в кружке (заварник она не взяла, забыла), достала из пакета, который оставила гостья, печенье и батон хлеба. Юля сказала:
– Я знаю, что в первый день ничего не хочется покупать. Возьмите.
Странная женщина. Соперница, которая принесла хлеб.
Тамара ела печенье и думала о Костроме. Аркадий Львов. Улица Свердлова, сорок один. Если он был студентом в семидесятом, сейчас ему около семидесяти пяти. Жив ли? И что она ему скажет, если жив?
– Здравствуйте, я ваша дочь. Мне пятьдесят два года.
Глупо. И страшно.
Но сидеть в съёмной квартире и смотреть в окно на двух бабок под рябиной было страшнее. Тамара поняла это к вечеру, когда стемнело и она зажгла одну-единственную лампочку под потолком. Свет был жёлтый и тусклый, как в больничном коридоре.
Она открыла телефон. Поезд «Москва-Кострома» уходил в двадцать два сорок с Ярославского вокзала. Плацкарт, верхняя полка, восемьсот рублей. Тамара ткнула «купить» прежде, чем успела передумать.
В чемодан полетели смена белья, зубная щётка, шкатулка. Письмо она сложила и спрятала во внутренний карман куртки.
На вокзале пахло шаурмой и дезинфекцией. Толпа, объявления, чей-то ребёнок ныл, что хочет пить. Тамара стояла на платформе и думала: вот я, разведёнка с одним чемоданом, еду к незнакомому отцу в незнакомый город. Если бы кто-то рассказал мне это вчера утром, я бы посмеялась.
Поезд тронулся в двадцать два сорок две. Тамара лежала на верхней полке, смотрела в потолок и слушала, как внизу храпит мужик в спортивных штанах. На соседней полке женщина читала книгу при свете телефона. Колёса стучали. И в такт колёсам в голове билось одно: Костро-ма, Костро-ма, Костро-ма.
Уснула она под утро. Снилась бабушкина дача, яблони, мама в ситцевом платье. Мама стояла у калитки и махала рукой. Не прощалась, а звала. Только Тамара не понимала куда.
Улица Свердлова, сорок один
Кострома встретила её мелким снегом. Конец марта, а зима всё ещё цеплялась за крыши. Тамара выпила кофе в привокзальном киоске, спросила у таксиста, как добраться до Свердлова, и услышала, что это в центре, рядом со старой пожаркой, любой довезёт.
Довёз парень на побитой «десятке». Триста рублей. Молча. И слава богу, потому что разговаривать Тамара не могла.
Дом сорок один оказался двухэтажным, деревянным, с резными наличниками. Палисадник, скамейка, кошка на скамейке. На подъезде синяя жестяная табличка: «Дом памятник архитектуры. Охраняется государством».
Тамара стояла напротив минут двадцать. Снег падал ей на воротник, таял, стекал за шиворот. Она не двигалась. Кошка лениво вылизывала лапу и поглядывала на неё с подозрением.
– Вы кого-то ищете?
Голос принадлежал женщине лет шестидесяти, в зелёном пуховике, с авоськой, из которой торчал хвост селёдки.
– Львовых. Аркадия Львовича.
Женщина посмотрела внимательнее.
– А вы кто ему будете?
– Дальняя родственница. Из Москвы.
– А, – женщина кивнула, будто это всё объясняло. – Аркадий Львович в первом подъезде живёт, квартира два. Только он сейчас в больнице. Третью неделю уже. Сердце.
У Тамары подкосились ноги. Она схватилась за штакетник.
– А… в какой больнице?
– В областной. На Никитской. Идите по этой улице вниз, потом направо, увидите автобусную остановку, любой автобус до больницы. Минут пятнадцать.
– Спасибо.
Женщина уже отвернулась, потом обернулась снова:
– А вы Маше скажите, что от Натальи Степановны привет. Маша — это дочка его. Она там сидит у него каждый день.
Маша. Дочка его.
Получается, у Аркадия Львова была дочь. Другая дочь. И Тамара ехала к нему, не зная, что она не одна.
Палата на третьем этаже
Областная больница пахла хлоркой и больничной едой. Тамара отдала охраннику паспорт, получила бахилы и поднялась на третий этаж. Палата шестнадцать. Кардиология.
У окна в коридоре сидела женщина. Худая, в джинсах и сером свитере, волосы собраны в неаккуратный хвост. Лет сорока пяти, может, чуть старше. На коленях лежала книжка. Она читала.
– Извините. Вы Маша?
Женщина подняла глаза. Серые, внимательные. И что-то в этих глазах было такое, от чего у Тамары сжалось горло. Она не сразу поняла. А потом поняла: у неё самой такие же глаза. Серые с зелёной искрой по краям.
– Да. А вы?
Тамара села рядом на скамейку. Достала из кармана сложенный листок. Молча протянула.
Маша читала долго. Один раз провела ладонью по лбу. Потом сложила листок и вернула.
– Когда вы это получили?
– Вчера. В шкатулке. Нашла случайно.
– А мама ваша?
– Мамы нет уже шестнадцать лет.
Маша кивнула. Спросила тихо:
– А вас как зовут?
– Тамара.
– Папа знает.
– Что?
– Знает про вас. Всегда знал. Имя ваше знал. Тамарочка. Он так и говорил иногда, когда выпьет. Тамарочка где-то живёт. Я думала, бредит.
Тамара сидела и смотрела на свои руки. Руки были чужие. Старые. На безымянном пальце светлая полоска от обручального кольца, которое она сняла вчера утром и оставила на кухонном столе.
– Он там? – она кивнула на дверь палаты.
– Там. Спит. Можно зайти.
– А ему можно… узнать?
Маша помолчала. Потом сказала:
– Не знаю, Тамара. Сердце у него совсем плохое. Врачи говорят, может и до выписки не дотянуть. А может и дотянуть. Тут как бог даст.
– Я могу просто посидеть рядом? Не говорить?
– Конечно.
Далее глава 2: