Глава 2
Разведёнка
Человек, который оказался отцом
Палата была на двоих. У окна храпел старик с забинтованной головой. У двери, на кровати с приподнятым изголовьем, лежал он. Аркадий Львович Львов. Семьдесят пять лет. Седой, худой, с большим носом и тонкими губами. Кожа на руках восковая, в синих венах.
Тамара села на табуретку. Маша осталась в коридоре, тактично прикрыла дверь.
И вдруг Тамара заплакала.
Не громко, не навзрыд. Просто потекли слёзы и не останавливались. Она сидела, смотрела на этого незнакомого человека и плакала по всему сразу. По двадцати шести годам с Игорем. По бабушке. По маме, которая боялась и молчала. По папе Вите, который любил её как родную и никогда не узнал, что любил не свою. По себе, разведёнке с двумя чемоданами и одним сердцем, которое всё ещё работало, хотя должно было давно остановиться.
Старик у окна крякнул и перевернулся на другой бок.
Аркадий Львович открыл глаза. Серые. С зелёной искрой по краям.
– Кто вы? – голос был сухой, как осенний лист.
Тамара вытерла лицо рукавом.
– Я… знакомая Маши. Зашла, посидеть. Простите, что разбудила.
Он смотрел на неё долго. Внимательно. Так смотрят, когда пытаются вспомнить.
– У вас глаза мамины, – сказал он вдруг. – Лидии.
Тамара замерла.
– Что?
– Лидии. Глаза у вас её. Я не сплю который день, всё думаю. Думал, мерещится. А вот вошла, и нет, не мерещится. Вы дочка её, да? Тамарочка?
Она молчала. Потом кивнула.
– Подойдите ближе. Глаза у меня плохие стали.
Тамара пересела ближе. Аркадий Львович протянул руку, сухую, лёгкую как птичье крыло. Дотронулся до её щеки. Подержал. Убрал.
– Лидия писала мне, – сказал он тихо. – Один раз. В семьдесят пятом. Что у неё всё хорошо, муж хороший, дочка растёт. Тамарочка. И чтобы я не искал. Я и не искал. Думал, так правильно. А оно вон как.
– Вы знали?
– Знал. Всегда. Только не лез. У вас отец был. Зачем мешать.
В коридоре скрипнула дверь. Кто-то прошёл, негромко переговариваясь. Капельница тикала. Старик у окна всхрапнул. Аркадий Львович закрыл глаза, и Тамара испугалась. А он открыл их снова и улыбнулся одними губами.
– Не уезжайте сразу, ладно? Побудьте денёк. Я с Машей вас познакомлю. Хорошая она у меня. Вы похожи, заметили?
– Заметила.
– Сёстры, – сказал он. – Странно звучит, да?
– Странно.
Он закрыл глаза и, кажется, уснул. Дыхание стало ровнее. Тамара ещё долго сидела, потом тихо встала и вышла.
Маша ждала в коридоре. Тамара молча кивнула, и они пошли вниз по лестнице. На улице снег уже перестал, выглянуло бледное солнце.
– Пойдём ко мне, – сказала Маша. – Я тут рядом снимаю. Чаю выпьем. Поговорим. Тебе же ехать некуда.
Тамара пошла. Безропотно, как ребёнок, которого ведут за руку.
Квартира у Маши была чуть больше, чем у Тамары на Чкалова. Книги, стопками, на полу. Кот, рыжий, толстый, посмотрел на гостью и ушёл под кровать. На кухне пахло мандаринами.
– Я учительница, – сказала Маша, ставя чайник. – Литература. Развелась двенадцать лет назад, детей нет. Папа меня растил, мамы н стало рано. От него только и слышала: «Маш, ты у меня одна». А оказалось, не одна.
– Прости, – сказала Тамара. – Я не должна была приезжать.
– Должна, – Маша повернулась от плиты. – Папа тебя ждал. Всю жизнь. Я думала, он бредит, а он ждал. Ты вовремя.
Они пили чай с мандаринами. Маша расспрашивала про Москву, про Игоря, про маму. Тамара рассказывала, и слова шли легко, будто не первый раз, будто рассказывала старой подруге. Маша слушала и кивала. Один раз сказала:
– Знаешь, я когда мужа выгнала, тоже думала: всё, конец. А оказалось — начало. Просто другое.
– Какое?
– Своё. Я раньше всё для него жила. Готовила, как он любит. Сериалы смотрела, какие он хочет. А он ушёл, и я вдруг поняла, что не знаю, что я сама люблю. Месяц сидела и вспоминала. Как первоклашка, ей-богу.
Тамара рассмеялась. И сама удивилась этому смеху.
– И вспомнила?
– Вспомнила. Книги люблю. Молчание люблю. Котов люблю. Море люблю, но дорого, езжу раз в три года. Вот так и живу.
За окном уже стемнело. Маша постелила гостье на диване, дала старый плед в клетку, сказала: «Не стесняйся, я рано встаю в школу». И ушла спать.
Тамара лежала под пледом и смотрела в потолок. Она думала: вот, у меня есть сестра. У меня есть отец. Сегодня. А завтра, может, и не будет. Но сегодня — есть.
И в этом «сегодня» было больше, чем во всех двадцати шести «вчера».
Девять дней
Аркадий Львович прожил после её приезда девять дней. На третий день его перевели в общую палату, и он шутил с медсёстрами. На пятый — сел и съел три ложки каши сам. Тамара звонила Нелли Аркадьевне, попросила подержать квартиру за ней, обещала оплатить вперёд. Игорю не звонила. Он позвонил сам, на четвёртый день. Спросил, где она. Она сказала: «В Костроме. У отца». Он не понял, переспросил. Она положила трубку.
На седьмой день Аркадий Львович попросил пирожков с капустой. Маша принесла. Он съел половинку и сказал, что больше не может. На восьмой — спал почти весь день. На девятый — утром, когда Маша и Тамара пришли, медсестра в коридоре сказала тихо: «Девочки, он ушёл. Под утро. Тихо, во сне».
Тамара не плакала. Маша плакала за двоих. Тамара держала её за плечи и думала: я знала его девять дней. А чувство такое, будто всю жизнь.
Народу было немного: соседи, бывшие коллеги (Аркадий Львович работал инженером на текстильной фабрике), Наталья Степановна с авоськой, в которой уже не было селёдки. Маша держалась. Тамара стояла рядом и смотрела, как комья земли падают на крышку. Каждый комок — глуше предыдущего.
После поминок (в маленьком кафе, кутья, блины, кисель) Маша сказала:
– Останешься ещё или поедешь?
– Поеду. Дома дела.
– Какие дома?
Тамара помолчала.
– А правда. Дома никакого нет.
– Тогда оставайся.
– Не могу. Мне надо вернуться. Развод оформить, с квартирой разобраться. И вообще. Понять надо.
– А потом?
– А потом приеду. Если позовёшь.
– Зову, – сказала Маша. – Сразу зову. На лето приезжай. У меня тут река рядом, ходим купаться. И грибы в августе.
Тамара кивнула.
Возвращение
Поезд обратно был дневной. Тамара сидела у окна и смотрела, как мелькают берёзы, посёлки, переезды, серое мартовское поле. В кармане лежала фотография: Аркадий Львович, молодой, в студенческой телогрейке, у общежития. Маша отдала. Сказала: «Тебе нужнее. Я его и так помню».
В Москве было слякотно. Тамара доехала до своей съёмной квартиры на Чкалова. Открыла дверь. Холодильник по-прежнему урчал. Чемодан стоял там, где она его оставила. Шкатулка — на столе.
Она поставила чайник. Достала из сумки фотографию, положила рядом со шкатулкой. Постояла. И вдруг вспомнила, что у неё нет заварника. Завтра надо купить. И заварник, и сахарницу, и нормальную лампу вместо этой больничной под потолком. И, может, кота. Рыжего. Чтобы лежал на коленях, когда она будет читать.
В дверь позвонили.
На пороге стояла Юля. В том же распахнутом пальто. В руке — пакет.
– Я узнала, что вы вернулись. Нелли Аркадьевна сказала. Я ей соседка, оказывается. Можно?
Тамара посторонилась.
– Я ненадолго, – Юля поставила пакет на пол. – Я только сказать. Игорь от меня съехал. Вчера. Сказал, что хочет к вам вернуться. Будет звонить, наверное.
Тамара молчала. Внутри было тихо. Не пусто, как в первый день, а именно тихо. Как в комнате, где наконец-то закрыли форточку.
– Спасибо, что предупредили.
– Вы… вернёте его?
Тамара посмотрела на Юлю. На её усталое лицо, на проседь у висков, на руки с обкусанными ногтями. И вдруг улыбнулась. Впервые за все эти недели — по-настоящему.
– Нет, Юля. Не верну. Мне теперь некуда его возвращать. Я тут одна живу. С котом скоро буду.
– С котом?
– С котом. Рыжим. Заведу на той неделе.
Юля кивнула и тоже улыбнулась. Неловко, краешками губ.
– Тогда я пойду.
– Идите. И знаете что, Юля. Зайдите как-нибудь. Просто так. Чаю попить. У меня заварника пока нет, но к субботе будет.
Юля кивнула и вышла. Дверь за ней закрылась мягко, без хлопка.
Тамара осталась одна. Подошла к окну. Под рябиной по-прежнему сидели две бабки в платках. Заметили её, переглянулись. Тамара помахала им рукой. Бабки растерялись и отвернулись.
Чайник засвистел.
Она налила кипяток прямо в кружку, бросила пакетик. Села за маленький кухонный стол. Достала телефон, нашла в контактах «Маша Кострома», написала: «Доехала. Всё хорошо. Жду лета».
Ответ пришёл через минуту: «Жду тоже. Грибы будут. И река».
Тамара отложила телефон. За окном начинался апрельский дождь, мелкий, тёплый. На подоконнике лежала фотография молодого человека в телогрейке. Рядом — шкатулка из карельской берёзы. И письмо, которое мама не решилась отправить при жизни.
Разведёнка в пятьдесят два года — это, оказывается, не приговор. Это, оказывается, начало.
Просто другое. Своё.
Тамара отпила чай. Чай был горячий и горький, потому что она забыла про сахар. Сахара тоже не было. Завтра купит.
А пока — так. Без сахара. И ничего, нормально.
Жить можно.
Жить, как выяснилось, очень даже можно.
И никто, кроме неё самой, теперь не решает, как именно.
За окном бабки под рябиной всё-таки оглянулись ещё раз. Тамара им снова помахала. На этот раз одна из них, маленькая, в синем платке, помахала в ответ.
Жизнь шла дальше.
С двумя чемоданами, одной шкатулкой, одной сестрой в Костроме и одним заварником, который надо купить в субботу.
Не так уж и мало, если разобраться.
Совсем даже не мало.
Предыдущая глава 1:
Конец