Начала здесь.
Часть первая
Окно в 1988 год
Глава первая
Помните фильм 1994 года «Окно в Париж»?
Когда первый раз посмотрела, перепугалась очень.
Подумала: «Неужели Мамин знает про окно в московском флигеле из 1888 года в 1988 год?»
Об этом окне знали я и еще три человека.
С нас подписку взяли о неразглашении этой гостайны.
За разглашение — смертная казнь.
А дело было так.
В 1988 году уволилась со своего родного завода, потому что поняла, что Горбачев сливает страну в канализацию, и года через три неизбежно мы все в капитализме проснемся.
Уволилась – и зажила вольной жизнью.
Стихи писала, пьесы. В литературную московскую студию каждую субботу ездила.
Крутая студия была.
Альманах издали.
По всему Союзу гастролировали, стихи в огромных залах читали.
Стадионы не собирали, но и так хорошо нам платили.
А ютились в одной московской библиотеке.
Курили на улице, потому что курить в читальном зале, где стихи свои друг другу читали, сторож запрещал.
Возмущались, конечно!
Даже кто-то статью гневную написал и послал в газету «Московский комсомолец» и в журнал «Огонек» «Доколе нам сторожа будут запрещать?».
Статью не напечатали, и руководитель нашей студии решил, как Ленин, идти другим путем.
«Дамы и господа, — торжественно сказал он нам однажды, — я присмотрел чудесный флигелек для нас. Завтра мы едем его смотреть!»
И мы поехали.
Слава богу, что не все, а то бы нам несдобровать.
Нас было четверо.
Руководитель нашей студии Василий Соломонович Губнам.
Его не так звали.
По понятным причинам фамилию, имя и отчество изменила.
Но это не то, что вы подумали.
Он был цыганской наружности. И в студии шептались, что наш Соломонович цыганский барон.
Миша Кофман.
Рыжий и умный до невозможности.
Ничего не писал.
К нам в студию ходил блюсти свою жену Надьку.
Та еще была поэтесса.
Изменяла ему со всеми.
Мишка сейчас живет в Штатах.
Из России уехал в 1990 году.
− Катя, − сказал он мне в Шереметьеве, − линяй отсюда. Лучше не будет!
− Будет! – ответила ему.
− А ты, Надька, − сказала его жене, − оставайся в России. Он тебя в Штатах бросит.
Не послушалась меня, уехала с ним.
Бросил через полгода и женился на американке.
А Надюха пропала без вести в Швейцарии или в Монако.
Гоша.
Фамилию не помню.
Писал заумные стихи и пил соответственно.
Зарезали в 1994 году в электричке Москва−Петушки собутыльники.
Четвертой была я.
Талантливая очень и даже очень красивая, но не очень умная.
Но флигель этот мне сразу жутко не понравился, особенно запах — казенный и сургучный.
− Что здесь было, – спросила Соломоныча, − почта?
− Конспиративка КГБ, − ответил он и засмеялся.
— На конспиративку не тянет! — возразил Миша.
Все три комнаты больше походили на больничные палаты.
Стены до потолка выкрашены в белый цвет.
Пол паркетный с пятнами от пролитых то ли лекарств, то ли от крови.
Из мебели огромный круглый красного дерева стол в самой большой комнате.
— Пойдемте отсюда, — сказала всем. — Задыхаюсь.
Мы вышли в сад.
В саду бушевала весна.
Обалденно пахла сирень.
Под яблоней стоял круглый стол.
Не такой огромный, как во флигеле, но тоже из прошлого века.
Вокруг него четыре плетеных кресла.
«Для нас, что ли, оставили? – подумала тревожно. – Кто оставил?»
А вслух сказала:
— Не нравится мне этот спектакль. Что за театральщина? Кто режиссер всего этого?
Ответить мне не успели.
Из распахнутого окна флигеля выпрыгнул голый человек – и кубарем мне под ноги.
Глянул на меня – и за куст сирени.
Я расхохоталась.
Захохотали Мишка и Гоша.
Не хохотал только Соломоныч.
Он лучше нас рассмотрел, кто выпрыгнул из окна и спрятался от нас за кустом сирени.
Не буду интриговать вас, мои читатели.
Не буду томить.
Это был Ленин!
Но молодой и не лысый.
ИИ нарисовал.