Глава 2
Крутые берега
Тамара, которая всё знала
Утром она пошла в магазин. Купила хлеб, кефир, спички. И уже на обратном пути увидела у калитки женщину в синем платке.
Полная, невысокая, лицо круглое, добрые карие глаза. Лет на пять моложе Зинаиды, может быть, на семь.
– Здравствуйте, – сказала женщина. – Я Тамара. Жена Серёжи.
Зинаида поставила сумку на землю. Сердце у неё стукнуло один раз и замолчало.
– Заходите, – сказала она. – Чай поставлю.
Они сидели за тем же столом, где два дня назад сидел Сергей. Тамара взяла чашку обеими руками, грела пальцы, хотя на улице было плюс двадцать пять.
– Я знала про вас, – сказала она просто. – С первого дня знала. Он мне сам рассказал, ещё до свадьбы. Сказал: я тебя люблю, Тома, но в сердце у меня всегда будет одна заноза. Не вынимай её, прошу. Я не стала.
Зинаида молчала. Что тут скажешь?
– Серёжа хороший, – продолжала Тамара. – Я с ним сорок лет прожила. Двоих детей родила. Он меня ни разу не обидел, ни разу не упрекнул. Только последние месяцы стал ходить на обрыв. Постоит и вернётся. Я знала, чего он там ждёт.
– Я приехала не к нему, – сказала Зинаида. – Я приехала дом продать.
– Знаю, – Тамара кивнула. – И вот что я вам, Зиночка, скажу. Вы только не обижайтесь, ладно? Я ведь не злая. Я просто старая.
Она поставила чашку.
– Если хотите его забрать, забирайте. Он пойдёт. Я знаю, что пойдёт. Но вы тогда подумайте, что забираете. Не двадцатилетнего парня с обрыва. А усталого мужика с давлением, с грыжей в пояснице, с двумя внуками и долгом за машину. И со мной в придачу, потому что я никуда не денусь, я в этом доме помру.
Зинаида смотрела на неё. У Тамары были усталые глаза. И руки в трещинах от земли.
– А если не хотите забирать, – сказала Тамара, – то не приходите больше на обрыв. И с ним больше не говорите. Пусть зарастёт. У нас тут зарастает быстро.
Она встала. Поправила платок.
– Спасибо за чай, – сказала. – Хороший у тёти Шуры был сервиз.
И вышла.
Зинаида осталась сидеть. Чашка Тамары стояла перед ней, недопитая. На дне покачивался лимонный кружок.
Ночь длиной в жизнь
Ночь она не спала.
Лежала на тёткиной кровати, под тёткиным лоскутным одеялом, и смотрела в потолок. На потолке от лампадки бегали тени. Лампадка стояла у иконы, которую Зинаида сама зажгла вечером, хотя в Бога толком не верила.
Она думала.
Думала про Сергея. Про то, что вот он, в трёх километрах отсюда, спит сейчас рядом с Тамарой, и, может быть, тоже не спит, тоже смотрит в потолок.
Думала про мужа, Дмитрия. Хорошего, аккуратного, скучноватого Дмитрия, который всю жизнь любил её ровной любовью, без надрыва, и до самой смерти не знал, что в её сердце живёт чужое лицо. Думала, виновата ли она перед ним. Решила: виновата. Но и он, наверное, тоже что-то не договорил. Не бывает иначе.
Думала про дочь, Лену. Про её серьёзное лицо, когда та звонит и спрашивает: «Мам, ты как?» Думала про внука, Сашку, который называет её «бабуля Зина» и любит, когда она печёт оладьи.
Думала про тётю Шуру. Про её решение, которое сорок лет назад показалось ей правильным. Зинаида попробовала разозлиться на тётку и не смогла. Тётя Шура хотела как лучше. Тётя Шура была неграмотная женщина из села, и она верила, что городская жизнь – это билет в счастье, и не хотела, чтобы Зина этот билет порвала.
А может, и порвала бы. И прожила бы здесь, в Крутых Берегах, у обрыва, сорок лет с Сергеем. И были бы у них общие дети. И общие морщины. И общая грыжа в пояснице.
А может, и не сложилось бы. Может, через пять лет они бы расстались, и она бы уехала обратно, и было бы только хуже.
Никто этого никогда не узнает.
К утру Зинаида приняла решение. Не великое, не красивое. Просто решение.
Прощание у калитки
Она уехала на третий день.
С утра пошла к Сергею сама. Тамары дома не было, она ушла на огород за капустой. Сергей сидел на крыльце, чинил какой-то электроприбор.
– Серёжа, – сказала Зинаида. – Я нашла письма.
Он поднял голову. Понял сразу. Не стал спрашивать, какие.
– Тётя Шура их не отправляла, – сказала она. – Все сорок один год. Она написала мне записку. Призналась.
Он положил отвёртку. Долго смотрел в сторону огорода, где над капустой виднелся синий платок Тамары.
– Я так и думал, – сказал он наконец. – Не точно. Но чувствовал. Что-то не сходилось.
– Я хотела сказать тебе.
– Спасибо.
– И ещё хотела сказать… – Зинаида помолчала. – Что я уезжаю сегодня. Дом не буду продавать. Пусть стоит. Может, приеду летом, на недельку. Если ты не против. И если Тамара не против.
Сергей закрыл глаза. Когда открыл, в них стояли слёзы. У шестидесятилетнего мужика. Зинаида отвернулась, чтобы не видеть.
– Зина, – сказал он. – Прости меня.
– Уже простила, – сказала она. – Давно. Просто сама не знала.
Она протянула ему жестяную коробку с письмами.
– Возьми. Они твои. Хочешь, сожги. Хочешь, перечитай. Но мне их хранить незачем.
Он взял коробку. Прижал к груди, как ребёнка.
– Серёжа, – она улыбнулась первый раз за три дня. – Жена у тебя хорошая. Береги.
– Берегу.
– И вот ещё что. Не ходи больше на обрыв, ладно? Ничего там нет. Я проверила.
Он коротко рассмеялся. Сквозь слёзы. Кивнул.
Зинаида повернулась и пошла. У калитки оглянулась один раз. Сергей сидел на крыльце с коробкой на коленях. Из-за угла дома, с тяпкой в руке, уже шла Тамара. Увидела её, остановилась. Зинаида подняла руку. Тамара тоже подняла. И обе они так постояли несколько секунд, через двор, через сорок лет, через всё.
Потом Зинаида опустила руку и пошла к остановке.
Чай на двоих
Автобус увозил её обратно мимо полей, мимо лесополосы, мимо знакомой колокольни без креста. Зинаида сидела у окна. Чемодан стоял в ногах. Пакета уже не было, кофе она оставила Тамаре на столе, вместе с короткой запиской: «Спасибо вам. З.»
В Подольске была суббота. Соседка Нина встретила её на лестничной площадке:
– Зинаида Пална, вы где пропадали? Я уже волноваться начала.
– В деревню ездила. К тётке.
– Ну как? Хорошо?
Зинаида подумала.
– Хорошо, – сказала она. – Только обрывы там очень крутые. Близко не подходи.
Нина не поняла, кивнула на всякий случай, ушла к себе.
Зинаида открыла свою дверь. В квартире пахло пылью и старыми книгами. На кухне на столе стояла её любимая чашка, синяя в белый горошек. Зинаида поставила чайник. Достала из шкафа вторую чашку, белую, ту, из которой когда-то пил Дмитрий. Налила чай в обе.
Села. Посмотрела на пустую чашку напротив.
– Ну вот, Дима, – сказала она вслух. – Съездила. Не сердись.
Чашка молчала. За окном кричали воробьи.
Зинаида сделала глоток. Чай был горячий, крепкий, с лимоном. За окном, на ветке липы, действительно сидели воробьи и о чём-то спорили. Жизнь, оказывается, состояла не только из крутых берегов. В ней были ещё воробьи. И чай. И суббота. И тот факт, что ты вернулась оттуда, куда боялась поехать сорок лет, и осталась жива.
Она подумала, что летом всё-таки съездит. На недельку. Привезёт Тамаре банку хорошего варенья. А Сергею, может, ничего и не привезёт. Просто посидят втроём на крыльце, посмотрят на закат над рекой и помолчат.
Молчать втроём, оказывается, тоже можно.
Зинаида допила чай. Помыла обе чашки. Белую поставила обратно в шкаф, на верхнюю полку, где она и стояла все эти пять лет.
И пошла стелить себе постель. Завтра воскресенье. Завтра она собиралась печь оладьи.
Предыдущая глава 1:
Конец