У вдовы, Ольги Остаповой, случилось несчастье: пала корова Зорька, единственная кормилица в семье. Горе окутало её, как зимний туман, деревню. Женщина поглаживала холодный бок коровы, и слёзы катились по иссохшим щекам. Кузьма, её покойный муж, погибший в первые дни войны, когда‑то привёл эту корову из соседнего села стельной тёлкой. Они тогда радовались своему приобретению, как малые дети. «Как теперь прожить? Детей кормить, а зима на носу, холодная, снежная…» — думала Ольга, утирая слёзы рукавом затёртой фуфайки. Шёл четвёртый год войны, их Заслонное немцы не пощадили, почти всё спалили при отступлении. Из трёхсот дворов всего десятка полтора изб осталось. А в остальных народ перебрался в землянки и погреба. Не стала исключением и Ольга. Кое как обустроила с дочерьми, шестнадцатилетней Настей и десятилетней Машей, картофельную яму под землянку, в ней теперь и живут. Корову свою, она три долгих года оккупации прятала как могла по оврагам да балкам, а когда супостатов наконец выбили из села, привела обратно на сгоревшее подворье — исхудавшую, но живую. Обустроили ей небольшой навес из палок и камыша, так и жили всё лето. Зорька была спасением для семьи: давала молоко, позволяла выменять хоть какие‑то продукты на базаре в соседней Васильевке.
Ольга присела на землю рядом с коровой, обняв её за шею. Был бы рядом сейчас Кузьма, утешил бы, сказал: «Не реви, Ольгуня! Выкарабкаемся, не из такого выбирались». Но Кузьмы рядом нет, и как теперь жить дальше, нужно думать самой.
— Мам, — тихо позвала Настя, осторожно подходя к матери и опускаясь рядом на колени. Её глаза были красными от слёз, но девушка старалась держаться. — Не плачь. Что-нибудь придумаем. В колхозе курсы трактористов организовывают, я запишусь. Механизаторам, говорят, деньгами хоть немного платят, и зерно дают.
Ольга подняла взгляд на старшую дочь. В шестнадцать лет Настя уже выглядела старше своих годов — лицо осунулось, руки загрубели от непосильной работы. Рядом, прижавшись к сестре, стояла Маша, вцепившись в подол Настиного платья. В её широко раскрытых глазах застыл недетский страх.
Мужиков в Заслонном почти не осталось, одни старики да детвора. Вот и набирал колхоз на учёбу девчонок. Землю пахать и хлеб сеять кому-то ведь надо.
Ольга глубоко вздохнула, вытерла слёзы и посмотрела на дочерей.
— Трактор — дело нешуточное, Настёна. Работа для мужика не сахар, а тебе, девчонке, адом покажется.
— Ничего, мам, — твёрдо ответила Настя. — Я сильная, справлюсь. Зато хоть какая-то помощь будет.
Ольга почувствовала, как в груди, где только что была пустота, зарождается робкая надежда:
— Мои вы хорошие… Видел бы вас отец.
Она крепко прижала к себе дочерей, ощущая, как их тепло понемногу разгоняет ледяной комок отчаяния.
— Ладно, — тихо сказала она, — раз решила — иди записывайся. Ты старшая, на тебя одну сейчас надежда.
Маша, наконец, разжала пальцы, вцепившиеся в подол платья сестры, и робко посмотрела на мать.
— Мам, а я тоже пойду в колхоз работать, — прошептала она. — Я тоже хочу помогать.
Ольга погладила младшую по голове, по спутанным русым прядям.
— Ты дома будешь, тут тоже работы хватает. Дров натаскать, воды принести — дело нелёгкое. Мы с Настей на работе будем, а ты на хозяйстве.
Маруся, шмыгнув носом, кивнула, соглашаясь.
На следующий день Настя отправилась в правление колхоза. В бывшей школе, чудом уцелевшей после обстрелов, уже собралась небольшая очередь из деревенских девчонок. Инструктор, седой дядя Гриша Коротков, который до войны тракторами в МТС заведовал, окинул девушек придирчивым взглядом:
— Ну что, девоньки, знаете, куда идёте? Трактор — это не лошадка, от кнута не побежит. Тяжёлая машина, строптивая. Не каждая справится.
— Справимся! — звонко выкрикнула Полька Виноградова, подруга Насти, выступая вперёд. — Что, в первый раз что ли?
Дядя Гриша помолчал, потом кивнул:
— Вижу, что справитесь, — усмехнулся в седые усы. — Это я так, для задора сказал. Ладно, записываю всех. Завтра как основную работу закончите, жду вас здесь, будем потихоньку учиться.
Когда Настя вернулась домой, Ольга хлопотала у сложенной из битых кирпичей печки, а Маша старательно резала картошку на неструганной доске.
— Записали! — объявила Настя с порога. — Завтра учёба начинается.
Маша бросила нож и подошла к сестре:
— А можно я как‑нибудь приду посмотреть на трактор?
Настя рассмеялась:
— Приходи, конечно. Я тебе всё покажу. Может, и ты когда‑нибудь трактористкой станешь.
Вечером, когда Маша уже уснула на своём топчанчике, Ольга и старшая дочь сидели у тускло горевшей коптилки.
— Боязно мне за тебя, — призналась Ольга. — Скорей бы уже войне конец. Может, кто из мужиков живым вернётся. Всё нам облегчение в работе будет.
— Мам, не переживай, Бог даст, справимся. Выживем.
В маленькое, подслеповатое окошко заглядывала холодная осенняя ночь, ветер шумел в обломанных снарядами ветках яблонь, а в землянке было тихо — только потрескивала коптилка да слышалось ровное дыхание спящей Маши. Ольга долго смотрела на дочь: в неровном свете пламени черты Настиного лица казались одновременно совсем детскими и неожиданно взрослыми. В груди снова защемило — так похожа на Кузьму: тот тоже всегда говорил «справимся», чтобы в их жизни не случалось.
— Знаешь, мам, — тихо сказала Настя, нарушив молчание, — дядя Гриша обещал, что сперва будем на старом «Фордзоне» учиться. Он еле ходит, этот трактор, но главное — заводится. А потом, глядишь, и новые трактора дадут.
Ольга вздохнула:
— Главное, осторожней будь. Боюсь я этой техники.
На следующее утро Настя встала ещё до рассвета. Ольга, не спавшая почти всю ночь, уже ставила на стол скудный завтрак — пшённую кашу на воде да пару ломтей чёрного, пополам с травой, хлеба. Маша, проснувшись, молча сидела на своём топчане, поглядывая то на сестру, то на мать.
— Вот, возьми, — Ольга протянула Насте узелок. — Тут хлеб, пара варёных картошек да луковица. Мало, конечно, но хоть что‑то.
— Спасибо, мам, — Настя обняла мать, потом прижала к себе Машу. — Я перед учёбой забегу домой, помогу по хозяйству.
Вечером, как и приказывал Григорий, девчата собрались в школе. Полька Виноградова помахала Насте рукой:
— Настёна, иди сюда, я тут тебе место заняла.
Дядя Гриша, в старом ватнике и видавших виды сапогах, вышел к собравшимся, хлопнул в ладоши:
— Ну что, девчата, пора знакомиться с вашим будущим напарником. Пойдёмте к сараю — там трактор нас дожидается.
Девушки гурьбой двинулись за ним. В сарае стоял старый трактор — ржавый, с облупившейся краской. Дядя Гриша любовно погладил его по боку:
— Знакомьтесь — «Фордзон». Не красавец, зато надёжный. Научитесь с ним ладить — любой другой после него лёгким покажется.
Он показал рычаги, объяснил, где что находится. Девушки внимательно слушали, задавали вопросы. Настя, стараясь запомнить каждое слово, мысленно повторяла названия деталей: сцепление, рычаг переключения передач, педаль газа…
— А теперь по очереди — пробуем завести, — скомандовал дядя Гриша.
Когда подошла очередь Насти, руки слегка дрожали, но она уверенно взялась за пусковую рукоятку. Мотор кашлянул, заурчал и наконец ровно заработал.
— Молодец, Остапова! — одобрительно кивнул дядя Гриша. — Чувствую, из тебя толк выйдет.
Полька, стоявшая рядом, подмигнула:
— Я же говорила, справимся!
После занятий, когда Настя вернулась домой, Маша накинулась на неё с вопросами:
— Ну как? Правда, что трактор рычит, как медведь? А ты сама его завела? А можно мне завтра с тобой?
Ольга, помешивая что‑то в котелке, улыбнулась:
— Отвяжись, липучка, дай Настёне поужинать спокойно.
Вечером, когда Маша снова уснула, Настя села рядом с матерью:
— Мам, знаешь, мне даже понравилось. Тяжело, конечно, но…работать можно.
Ольга погладила дочь по голове:
— Эх, доля наша сиротская, работница ты моя. Давай-ка ложись спать — завтра рано вставать.