Глава 2
Берег детства
Чай у тётки Поли
К дому тётки Поли они вернулись уже в сумерках. Над крышами Овсянки стоял низкий тёплый туман, пахло дымом из печных труб, и где-то лаяла собака.
Тётка Поля встретила их на крыльце. Посмотрела на коробку в руках Любы, на Кольку, на лопату. И ничего не сказала. Только кивнула в сторону кухни:
– Самовар вскипел. Идите.
Кухня была маленькая, с низким потолком, с иконой в углу и со старой клеёнкой на столе. Клеёнка была в красных маках, выцветших до розовых. Люба помнила эту клеёнку. Сорок восемь лет назад на ней был тот же рисунок. Не может же быть та самая. А вдруг та самая.
Они пили чай. Тётка Поля поставила варенье в розетке. Малиновое, густое, как смола.
– Ну, – сказала старуха, – нашли?
– Нашли, – ответил Колька.
– И что?
– А ничего. Что было, то и нашли.
Тётка Поля хмыкнула и отхлебнула из блюдца.
– Я ведь, Любка, тебе скажу, – вдруг произнесла она, – мать твоя записку видела.
Люба замерла с ложкой в руке.
– Какую записку?
– Вашу. Детскую. Она у бабки в тетради лежала. Дуся берегла. А когда Дуся померла, мать твоя приехала и тетрадь забрала. Я ей говорю: «Тома, ты б Любе отдала, ей память». А она: «Никакой Овсянки больше не будет. Будет город». И увезла.
– И не порвала?
– А вот в этом-то и штука. Не порвала же. Стоко лет хранила. Значит, что-то ей внутри говорило: не моё это, девкино.
Люба опустила голову. У неё капнула слеза в чашку, и она быстро вытерла лицо рукавом.
– Тёть Поль, а Колька правда все это время тут жил?
– Тридцать пять лет. Он же в армию ушёл, потом в Череповце на металлургическом, женился там, дочка у Нюрки была. Как Нюра померла, он вернулся. Ко мне. Я уж старая совсем была, а он приехал и говорит: «Бабка, я с тобой буду». И живёт. Скотину держит, огород, на пилораме работает.
– А ждал зачем?
Тётка Поля посмотрела на Кольку. Колька смотрел в чашку.
– А вот это, девка, у него спроси. Я уж не знаю. Я ему говорила: «Колька, она замужем, у неё своя жизнь». А он: «Я не за тем, баб. Я просто чтоб знала, что есть кто-то».
Люба тихо сказала:
– Я не знала.
– Теперь знаешь.
Ночь и утро
Ночевать Любу оставили у тётки Поли, на железной кровати с панцирной сеткой, в маленькой комнатке за печкой. Бельё было чистое, пахло хозяйственным мылом и сушёной мятой.
Она долго не могла уснуть. Лежала на спине и смотрела в тёмный потолок, на котором от лампадки плясал слабый рыжий блик.
Что она сделает завтра. Уедет в город. Сядет на тот же автобус, доедет до станции, потом поезд, потом дом. Пустая квартира, недопитый чай на столе, дочкина фотография в рамке. Жизнь, в которой ничего больше не случится.
Или останется.
Люба повернулась на бок. От этой мысли стало страшно. Не потому, что Колька. Колька как раз был не страшный. Страшно было от другого: от того, что можно, оказывается, что-то менять. Что жизнь не залита бетоном. Что она ещё гнётся.
Утром она встала рано. Тётка Поля уже хлопотала у печки. Кольки не было.
– На пилораму ушёл, – сказала старуха, не оборачиваясь. – К двенадцати придёт.
– Тёть Поль, я уеду.
– В город?
– Да.
Старуха помолчала. Перевернула блин на сковородке.
– Ну и поезжай. Дело твоё.
– А Кольке что скажете?
– А чего ему говорить. Он сам поймёт.
Люба собрала чемодан, надела плащ. У двери остановилась.
– Тёть Поль.
– А?
– Можно я ещё приеду? Не через сорок лет. Скоро.
Тётка Поля обернулась. Лицо у неё было сухое, спокойное, но в глазах что-то блеснуло.
– А ты как хочешь, девка. Это твой дом. Бабкин дом стоит. Заколочен, а стоит. Откроешь и живи.
– Я не про дом.
– Я знаю, что ты не про дом.
Люба подошла к старухе и обняла её. Тётка Поля была маленькая, как птица, и пахла мятой и тестом. Она не обняла в ответ, только коротко погладила Любку по спине жёсткой ладонью.
– Ну иди. Автобус в десять.
Берег
До автобуса оставался час, и Люба пошла к реке. Сама не знала зачем. Может, попрощаться. Может, наоборот.
Утро было ясное, прохладное. По траве лежала роса, и плащ у неё внизу сразу намок. Тропинка была та же. Бугор был тот же. Ракитник был тот же.
И под ракитником снова сидел человек.
Люба остановилась на бугре. Сердце у неё стукнуло раз, другой, и пошло ровно.
Колька обернулся. Видно, услышал. Встал.
Они стояли друг против друга, как вчера. Только теперь было утро, и трава была мокрая, и автобус был через час.
– Ты говорил, на пилораму, – сказала Зинаида, спускаясь.
– Я и был. Отпросился.
– Зачем?
– Подумал, ты придёшь сюда перед автобусом. Не знаю почему. Подумал.
Люба подошла ближе. От него пахло опилками и табаком. Странно, она не заметила вчера, что он курит.
– Колька, – сказала она. – Я уеду.
– Знаю.
– Мне надо. Квартира, дочь, дела.
– Знаю.
– Но я вернусь. Не через сорок лет. Через месяц.
Он не ответил. Только посмотрел на неё, и в глазах его не было ни радости, ни обиды. Было что-то другое. Спокойное.
– Веришь? – спросила Люба.
– Тебе?
– Мне.
– Верю.
Она достала из кармана плаща стеклянный шарик. Маленький, мутный, тёплый от её руки. Достала и протянула Кольке.
– Подержи у себя. До моего приезда.
Колька взял шарик. Покатал между пальцами. Посмотрел сквозь него на солнце.
– А коробку?
– Закопай обратно. И записку свою положи. Только припиши внизу: «Она приехала».
– Зачем?
– Чтоб кто-нибудь когда-нибудь нашёл и знал, что бывает.
Он засмеялся. Тихо, в нос. Как мальчишка.
– Ладно. Припишу.
Они помолчали. Где-то за рощей опять заскрипел коростель. Та же птица, или другая, или его внук, или правнук. Какая разница. Скрип был тот же.
– Иди, – сказал Колька. – Автобус.
Люба кивнула. Повернулась и пошла в гору. На полпути остановилась, оглянулась.
Он стоял на песке у ракитника. Маленький, седой, в тёмной куртке. Держал в кулаке стеклянный шарик.
– Колька! – крикнула она.
– Чего?
– Я правда приеду!
– А я правда буду ждать!
Голос у него был не громкий, но дошёл. Люба улыбнулась. Первая улыбка за эти два дня. За эти, может, два года. Она и сама не помнила, когда так улыбалась.
И пошла к автобусу.
В автобусе она села у окна. Сумка стояла в ногах, чемоданчик на коленях. За окном плыла Овсянка: тридцать дворов, два колодца, разваленный коровник за околицей. Маленький мир, в который она когда-то вернулась через сорок лет.
Люба приложила ладонь к стеклу. Стекло было прохладное.
Она думала о том, что в её квартире на столе стоит недопитый чай. Что фотография дочери в рамке покрылась пылью. Что внуку в марте исполнилось три месяца, а она не видела его ни разу. И что вечером, как только приедет, она напишет дочери. Не позвонит, а напишет, длинное, настоящее письмо. Про мать, про бабушку, про Овсянку, про ракитник. Про то, как важно, чтобы кто-то ждал, и как важно вернуться.
А ещё она напишет, что собирается приехать. В Канаду. Посмотреть на внука. Подержать его на руках. Потому что нельзя жить так, чтобы тебя кто-то ждал сорок лет, и ты не пришла. Нельзя так с людьми.
Автобус качнуло на повороте. Овсянка скрылась за рощей. Только ракитник ещё был виден, далеко-далеко, и под ним, кажется, кто-то стоял. А может, не стоял. Издалека уже не разобрать.
Любовь Петровна закрыла глаза.
И ей показалось, что где-то внутри, в самой её середине, маленькая девочка с косичками наконец-то встала с песка, отряхнула платье, и пошла домой. Не убежала. Просто пошла. Потому что её больше не надо было ждать.
Её уже нашли.
И на этом, наверное, всё.
Предыдущая глава 1:
Конец