2. "И зачем я ей? Страшный, пьяный, к тому же женатый, с дитём... Притащила меня к себе на ночь глядя... Вот куда она меня сейчас проталкивает?" - с трудом пытался сообразить что-то Левин.
А Полина решительно толкала его к двери на кухню. Юра вкатился в еще одно незнакомое пространство. Глаза от выпитого плохо ловили фокус, все сливалось в одно пятно, и Полина, ухватившись своими маленькими пальчиками за его объемный, медвежий локоть, направила его в нужное место и потянула к низу.
- Посидите пока. Вот табурет. Я мигом все сделаю.
И исчезла. Юра безжалостно чесал подбородок.
"Ну и фигня!" - у него никак не получалось понять что же в конце концов происходит, чего ради она приволокла его сюда с такой смелостью. Действительно ли только чай пить? У него и дома чая достаточно...
Его взгляд скользнул по кухне: кружева на окне, деревянные полочки с баночками. И чем больше он вглядывался в этот безупречный порядок, в эту чистоту, в это ничем не нарушенное спокойствие, тем острее ему хотелось прижать Полину к груди, вдохнуть её запах, самому выступить в роли защитника и сделать для неё всё, что она только попросит. «Крошка, — пронеслось у него в голове. — А живётся ей, наверное, несладко. Дочку растит. И ведь ей, бедняжке, иногда хочется ощутить себя беззаботной девчонкой, чтобы кто-то носил её на руках… А возраст у неё самый что ни на есть женский — природа-то берёт своё…»
Сидя на табурете, подпирая спиной дверцу холодильника, он ещё раз оглядел её королевство. Всё выглядело бы мило, если бы не потолок, покрытый разводами и трещинами, да отошедшие пузырями обои возле гарнитура.
— Послушайте, Полина, — выпалил он неожиданно для себя, движимый внезапной нежностью к этой женщине, которая так ласково на него взирает. — А давайте я вам ремонт сделаю на кухне? Нет, вы не хихикайте! Честное слово, я золотые руки, у меня всё получится.
Она, сверкнув глазами, обернулась от плиты: — Вот умора! Нет, нет и нет! — запротестовала она, заметив, что он собрался спорить. — Спасибо вам огромное, конечно, но я уже договорилась с братом. Они с женой приедут, вместе и затеем ремонт.
— А может, и меня запишете в бригаду?
— Ей-богу, ну вылитый ребёнок! — снова рассмеялась Полина. — А знаете что? Лучше давайте по рюмочке коньяку.
— Вот как? Значит, вы по коньячку пропускаете, — неловко кашлянул Юрий.
— Ну, положим, пропускаю иногда, но не злоупотребляю…
— Согласен! У меня бы и вся бутылочка за раз не пропустилась...
Она опять звонко рассмеялась и пояснила, выставляя на стол миниатюрную бутылку дагестанского коньяка:
— Врачи советуют всегда держать в доме. Иногда нальёшь стопку для сугреву.
«Для сугреву? Сердце, что ли, барахлит? — тупо соображал Левин. — Да какое там сердце! Вон она вся подтянутая, спортивная. Прямо пружина…» Желание дотронуться до неё стало невыносимым — почувствовать живое тепло её тела, запах волос, податливость плеч.
И она, без слов считывая его настроение, продолжала держать дистанцию. И в её насмешливом взгляде, и в отстраняющих движениях сквозила чёткая грань, за которую Левину переступать было категорически нельзя. Он убедился в этом, когда попытался накрыть своей лапищей её маленькую руку, застывшую в нерешительности с рюмкой.
— Знаете, Полина, — сказал он безнадёжно. — Кто-нибудь вам говорил, что вы убийственно красивы?
— Дайте вспомнить, — улыбнулась она. — Говорили, правда, при царе Горохе. Но если вам так хочется, повторите. Я не против, это ведь чертовски приятно.
— Серьёзно? — идиотски переспросил Левин. — Тогда выпьем за вас. За вашу красоту! Вы сразите любого, Полина!
— Какая наглая лесть! Но рюмку не брошу! — И она снова ловко ушла от его прикосновения, крикнув в комнаты: — Милка! Прекращай подглядывать, иди к нам, да прихвати коробку конфет! На кухне их нет, я проверила!
Из-за дверей донёсся возмущённый детский голос: «Я ничего не подглядываю, я вообще-то сплю!»
— Ну-ну, конечно, — усмехнулась Полина и опять обратилась к Левину: — Так на чём мы прервались, Юрий?
«Да что за чертовщина! — в панике подумал Левин. — Она надо мной издевается? Может, рвануть отсюда? Неужели она не видит…» Вряд ли он мог внятно сформулировать, что именно должна была заметить Полина… «И какой же я дурак, право слово, — злобно выругал он сам себя. — Ему игрушку не дают — он уже надулся. Зачем я вообще сюда припёрся? Сижу, как барин, чаи гоняю и ещё виды имею, негодяй». Он зыркнул исподлобья на Полину, на её лицо, будто вслушивающееся в его мысли. «Неужели она меня так и не подпустит? Неужели оттолкнёт, закричит?» Вся его суть, всё его нутро требовало только одного…
И она, конечно, на генном уровне ощущая эту бурю и сама боясь не выдержать этого плотоядного взгляда, встала, сделав вид, что хочет поправить что-то на плите, и замерла, будто окаменев — вытянутая шея, спина, растопыренные пальцы рук.
«Хрупкая», — пронеслось у него в голове, и он, уже не в силах терпеть, поднялся, сделал шаг, обхватил её сзади. Этого короткого движения хватило, чтобы ощутить и терпкий аромат её волос, и внезапно окаменевшую под его ладонями грудь, и дрожь, ударившую в них обоих, будто током.
— Боже мой, — выдохнула она, разворачиваясь к нему и прижимаясь губами к его губам. И снова: — Боже мой, Юра, ну почему в этой жизни всё так сложно и больно, а?
«О чём она? Что за боль?» — мелькнуло у Юрия, но он тут же почувствовал, что тот самый ржавый замок наконец щёлкнул, и душа, словно залитая тёплым светом, радостно рванулась куда-то — навстречу другой, такой же усталой, продрогшей, потерявшей было надежду душе. «Почему больно?» — снова счастливо подумал он и, не столько увидев, сколько поняв, что влажные глаза её говорят совсем о другом, не давая ей продолжать, снова приник к её губам, предвкушая какое-то новое, ещё более сладкое, чем сейчас, счастье…
И тут обоих, словно от сна, отбросило в сторону — громкие, нарочито громкие шаги, возмущённый хлопок двери Милы.
Несколько секунд, не желая осознавать происходящее, они всё ещё держали друг друга.
— Так и знала, что ничем хорошим это, кроме мерзостей, не кончится! — донёсся до них злой шёпот девочки, и дверь хлопнула снова.
Как нашкодившие подростки, они отпрянули друг от друга, раскрасневшиеся, и молча сели по своим местам.
Юрий смущённо двигал по столу свою кружку; ложечка в ней одиноко позвякивала. Полина рассеянно, с каким-то нервным движением, которое трудно было назвать улыбкой, тёрла висок — словно хмель у неё прошёл мгновенно, и теперь мучила головная боль…
— Вот видите, — сказала она, не поднимая глаз, — какая ерунда получается, когда одинокая женщина идёт на поводу у слабости и решается пригреть человека, который ей симпатичен…
— Какая же это ерунда, — Юрий украдкой глянул в сторону коридора и, внутренне ликуя от того, что он этот самый «симпатичный человек», окончательно осмелев, решительно накрыл её руку своей. — Ты невероятно красивая, Полина, невероятно! Какая ерунда? Почему ты несчастная? Ты чудесная, а чудесная не может, не имеет права быть несчастной!
— Да, — с иронией, но и с надеждой в голосе бросила она, — не может? Вот как у нас всё гладко получается: я вас пожалела, вы меня... — Она освободила руку, нежно провела пальцем по его запястью, по вздувшимся венам. — Только зачем всё это? — Она тоже покосилась на дверь, туда, где скрылась дочь, и почему-то перешла на шёпот, хотя они и так говорили тихо. — Юра, милый мой человек…
Он потянулся к ней с признательностью, но она отстранилась, и тогда он сгреб ее руку и поднёс к губам. Руку она не убирала, словно так и надо.
— Но, Юра, — говорила она с улыбкой, которой он не мог разглядеть, но которую явно слышал в её голосе, — вы же мужчина… Не говори, не говори, — сама прижала она руку к его губам. — Вот видишь, не каменная, притащила тебя к себе… Живой я человек или нет? Ты ничего плохого обо мне не подумал?.. Да-да, я не буду врать ни тебе, ни себе… ты нравишься мне очень давно, настолько давно, что это должно было случиться гораздо раньше… — Юрий не шевелился, прильнув губами к её ладони, словно отпивал с её руки животворящую воду и напиться никак не мог. — Но вы отчего-то молчите? — вдруг оборвала себя Полина, снова переходя на «вы». — Женщина, понимаешь ли, ему в любви признаётся, а он как статуя… Божечки, я не знаю, что я сейчас сделаю с этой паршивкой! Весь момент испоганила, мелкая!..
Она резко встала. Он, не выпуская её руки, поднялся следом и снова притянул её к себе — и опять этот разряд, будто током, прошил их обоих. И тут снова скрипнула Милина дверь, и оба вздрогнули. Полина попыталась отстраниться, но Юрий держал крепко.
— Ну почему всё так нелепо? — выдохнула она, уже почти с отчаянием. И вдруг рывком освободилась; он всё ещё пытался удержать её. Она посмотрела на него с какой-то суровой усталостью, и Юрий снова почувствовал ту самую стену, о которую разбивалось всё его желание. Он разжал руки.
— Я же предупреждала, Юрий, — сказала она без всякого выражения, — ничего хорошего из этого не выйдет. А вы всё равно лезли.
— Полина, — начал он, чувствуя, как тает последняя надежда, — Полина, да вы посмотрите на себя…
— Что посмотреть? — перебила она сухо. И взглянула ему прямо в глаза. И в этом взгляде он вдруг прочитал что-то такое, отчего собственные слова показались ему пустыми и ненужными.
— Слушайте, — сказал он, сбиваясь, — я правда хотел… я не просто так…
— Ладно, — оборвала она. — Поздно уже. Давайте я вас провожу. — Она говорила ровно, как автомат. — Чай попили, поговорили, теперь хватит. Посажу вас на такси, и через полчаса вы в своей постели. Отлично?
«Что значит "отлично"?» — тоскливо подумал Юрий. Её спокойствие убивало.
— Мила! — крикнула Полина слишком громко, словно сама себя подгоняла. — Выходи, дядя Юра собирается уходить. Выходи, я сказала!
— Скажи своему дяде Юре, что мне он тысячу лет не сдался! — донеслось из-за двери.
Полина дёрнулась было в сторону комнаты, но сдержалась.
— Слышали? — усмехнулась она, глядя на Юрия с какой-то странной гордостью. — Вот так мы живём. А вы ещё на что-то намекаете...
«Намекаю?» — растерянно соображал Юрий. — «То есть я на постель намекаю, а её дочка наложила запрет? И что теперь?»
Он стоял, тупо глядя на дверной косяк, пока она одевалась. Потом, уже в подъезде, когда дверь захлопнулась, она вдруг встала на цыпочки и поцеловала его — быстро, жадно, как будто в последний раз. Он замер и не ответил.
— Ну вот, опять! — рассмеялась она нервно и потащила его за рукав вниз. — Опять надулся. Как ребёнок, честное слово. Игрушку отобрали — и всё, трагедия.
— Перестаньте, — сказал он обиженно и сам удивился своему тону.
— Ах, "перестаньте"! — передразнила она, усаживаясь на подоконник. — Садитесь, поговорим спокойно. Никто не слышит. И прекратите дуться. В конце концов, вы взрослый мужчина.
Он сел рядом, чувствуя, что его обида медленно тает, но уступать не хочется.
— Вы же сами сказали — спать пора, — буркнул он, делая вид, что встаёт.
— Сидеть! — Она проворно схватила его за рукав. — Не притворяйся. — Она попросила у него сигарету и закурила, жадно, глубоко. — Мила — хорошая девчонка, если разобраться. Просто характер. И я дура, что с ней как с равной. Может, это и неправильно. Но знаешь, Юра, — она вдруг напряглась, — а ведь она, между прочим, по-своему права. И нам с тобой спасибо ей сказать, по сути.
— Ну да, — ответил он вяло. — Обязательно передай ей спасибо.
Она не дала ему договорить. «Юра, Юрочка, — зашептала она, обдав его табачным дымом, — не обижайся, родной. Хочешь, вернёмся? Сама не знаю, что несу. Юра, Юра…» — она целовала его куда попало — в подбородок, в щёку, в уголок губ. — «Я же права была, когда про Милу говорила. Останешься ты на ночь — и что дальше? Мы с тобой не подлецы, Юра. Не могу я отнимать папу у твоей дочки («Откуда она знает про дочку? — мелькнуло у него. — А я её Милу первый раз вижу…»), не могу я рушить твою семью. Я сама мать-одиночка, сама через это прошла. Юра, Юра…» — она снова целовала его, а он всё крепче прижимал её к себе, чувствуя, что тонет. — «Господи, до чего же ты большой и сильный. У меня будто никого никогда не было. Ну хочешь, если хочешь…»
Это был какой-то угар, какая-то лихорадка, которая разгоралась ещё сильнее оттого, что они никак не могли утолить её. Обычные поцелуи, ещё час назад казавшиеся пределом мечтаний, теперь только распаляли. Их усталые души, вдруг сделались молодыми и жадными. И он, почему-то испугавшись этого огня и одновременно жалея её, едва оторвавшись, сказал:
— Поздно, Поленька. Мне правда пора.
Почему не поддался? Может, он действительно уже любил её? И пытался беречь?
— Да, — мгновенно остыла она, отодвинулась. — Правильно. Домой, к семье. Конечно.
Он посмотрел на неё. На её кривую усмешку в тусклом свете фонарей из-за окна пролета, на её руку, судорожно теребящую бегунок куртки…
— Нет, так уйти я не могу. — Он обхватил голову руками и обессиленно опустился прямо на ступеньку. Алкоголь давно выветрился, и он сейчас об этом пожалел — холод бетона пробирал до костей, но он заговорил, заговорил быстро, горячо, уже не веря до конца, что она его услышит.
— Семья у меня, говоришь... Не знаю, можно ли это так называть. Мы с женой — соседи по квартире, не больше. У нас дочка, но мы друг другу чужие, понимаешь? Хуже, чем чужие. Чужой, недобрый, холодный человек, а ты видишь его каждый день — утром и вечером, ты помнишь о нём каждую минуту. Я знаю, ей чего-то надо от жизни, от мужчины, но я не могу ей этого дать — того, чего она хочет. А она не может дать мне того, что нужно мне. Так зачем мы вместе? И это при том, что жизнь такая короткая, я сегодня весь день об этом думал, когда Чижикова хоронили... И там, на кладбище, и потом... Так зачем я мучаюсь, и тебя теперь втягиваю в это? Почему всё так устроено? Только потому, что нас дочка держит? Но я же не люблю её, Полина! Полина, моя хорошая, моя единственная, это судьба сегодня нас свела или кто там на небесах за всё отвечает... А ты говоришь — семья рухнет. Да она уже рухнула давно, от неё одни осколки! Дочка? Что ж, дочка не сейчас, так потом поймёт, когда сама... Что держит меня около них, Полина? Ну что? — Он чуть не застонал от жалости к себе. — Всё, хватит, сил больше нет...
Юрий обернулся. Полина съехала с подоконника, слушала его сбивчивую речь, и всё та же нервная, кривая усмешка, которую он заметил раньше, искажала её лицо. Он встал и спросил почему-то шёпотом:
— Ты мне не веришь, да?
Она отвернулась к стеклу. Сказала, будто через силу:
— Почему же не верю, Юра... Не только верю, но и сочувствую... Хочется верить, Юра!.. Только, ты уж прости, рассказываешь ты мне всё это не потому, что тебе дома плохо, а просто чтобы я сейчас растаяла... Не так, разве?
— Полина, моя хорошая, моя единственная! — бросился он к ней. — Счастье моё! Поверь мне, Полина! Никто, никто мне на свете больше не нужен, только ты, Полина!.. — Ему ужасно нравилось сейчас повторять и повторять её имя, которое казалось ему сладким и тёплым, малиновым, и Юрий, ни на секунду не забывая о своей горькой судьбе, всё твердил и твердил его, словно в нём одном было спасение, надежда: — Полиночка, моя золотая, моя сладкая малина, Полина, Полина!..
Она молча вглядывалась в его лицо, словно ждала чего-то ещё, словно проверяла, и он, глядя ей в глаза, снова краем сознания подумал, что, наверное, слова его опять звучат для неё фальшиво — они будто зависали в воздухе, не достигая её души, проходили мимо. По крайней мере, так ему казалось, когда она смотрела прямо в глаза, ещё выше поднимая брови и пытаясь понять — правду он говорит или врёт.
Он тут же трусливо отогнал эту мысль за ненадобностью. Полина, словно стряхивая оцепенение, вдруг вздохнула, взяла его, как маленького, за руку и сказала осипшим от волнения голосом:
— Ладно. Пошли.
И повела его по лестнице вверх, к своей квартире.
Подписывайтесь в МАКС "Пойдем со мной", чтобы читать рассказы первыми. Поддержите автора, пожалуйста!