Повестку принесли в обычный вторник, вместе с квитанцией за свет.
Ирина прочитала, положила на холодильник и забыла. Потом вспомнила, перечитала и пошла гуглить, можно ли отказаться. Оказалось — теоретически можно, но она не подходила ни под одно основание. Не пенсионерка, не беременная, не мать ребёнка до трёх лет. Просто женщина сорока двух лет с работой в бухгалтерии и мужем, который без неё не мог найти свои носки.
— Вить, меня вызвали в суд присяжных.
— Надолго?
— Не знаю пока. Может, несколько недель.
— А кто будет забирать Соньку из секции?
Ирина посмотрела на мужа. Он листал телефон и не поднимал глаза.
— Ты, — сказала она.
Виктор поднял голову.
— Я? Ну ты же лучше разбираешься в расписании.
— Разберёшься.
Это был первый раз за долгое время, когда она не объяснила. Просто сказала — и ушла на кухню.
В зале суда их было двенадцать человек. Учительница на пенсии, молодой айтишник в толстовке, женщина с химической завивкой, которая всё время переспрашивала. И Ирина — присяжный номер четыре, крайняя в первом ряду.
Дело было не громкое. Мошенничество, подделка документов, немолодой мужчина на скамье подсудимых. Ирина слушала, смотрела на доказательства, читала распечатки.
На третий день председатель коллегии спросил каждого по кругу.
— Присяжный номер четыре, ваша позиция?
Ирина открыла рот.
И вдруг поняла, что не знает, как это — когда тебя спрашивают не «ты успела в магазин» и не «ты записала Соньку к врачу». Когда спрашивают именно твоё мнение. По делу. Серьёзно.
— Я считаю, что вина доказана, — сказала она. — Вот здесь, в третьем документе, дата не совпадает. Это не случайность.
Айтишник в толстовке кивнул. Учительница на пенсии сказала: «Я тоже заметила».
Ирина сидела и думала: вот странно. Двенадцать незнакомых людей только что её услышали.
Дома Виктор спросил, как прошло.
— Нормально.
— Долго ещё?
— Наверное, ещё неделя.
Он кивнул и вернулся к телефону. На столе стояла сковородка с яичницей — сделал сам, пока её не было. Ирина посмотрела на эту яичницу дольше, чем нужно.
Три яйца. Немного пережаренные. Но сделал.
Совещательная комната оказалась маленькой и душной. Двенадцать человек, два часа споров, женщина с химической завивкой несколько раз меняла позицию. Но в конце каждый говорил своё слово — и оно что-то значило.
Когда зачитывали вердикт, Ирина смотрела на свои руки.
Семнадцать лет она решала за двоих. Куда поехать в отпуск, в какую школу отдать Соньку, когда менять машину, что готовить на Новый год. Виктор всегда говорил: «Ну ты же лучше разбираешься». И она разбиралась. Молча. Не потому что хотела, а потому что если не она — то никто.
Но здесь никто не говорил ей «ты лучше разбираешься». Здесь просто спрашивали. И ждали ответа.
Домой она вернулась поздно. Виктор уже спал. На кухне стояла чистая посуда — Сонька, видимо, помыла. Ирина налила себе воды, села у окна.
За окном шёл мелкий дождь. Фонарь на углу мигал, как всегда.
Она не приняла никакого решения в ту ночь. Не собрала вещи, не разбудила мужа, не написала никому сообщение.
Просто сидела и думала: я так считаю. Какая простая фраза. И как давно она её не говорила.
Утром Виктор спросил, хочет ли она блинов.
— Хочу, — сказала Ирина.
— Тогда я сделаю.
Она посмотрела на него.
— Хорошо, — сказала она. — Я буду в душе.
Это было не примирение и не начало войны. Это было что-то другое. Маленькое. Но своё.