НАЧАЛО РАССКАЗА:
Женя работала медицинской сестрой уже целых четыре месяца. Это было её первое место работы после окончания училища. Было одновременно страшно интересно и просто страшно. Работа в настоящей больнице с реальными пациентами и живыми врачами оказалась для неё полной неожиданностью. Конечно, были годы учёбы и несколько месяцев практики, и всё же самостоятельная деятельность в огромном отделении травматологии городской больницы наполнила её совершенно новыми, доселе незнакомыми ощущениями. На неё навалились опасения: а что, если она сделает что-то не так, нечаянно навредит пациенту, неправильно поймёт распоряжение доктора или указание старшей медсестры. Словом, напала несвойственная ей дрожь. И пусть с каждым новым днём это чувство становилось всё слабее, она всё равно нет-нет да и ощущала неуверенную дрожь в руках.
Но в тот день у неё всё было в полном порядке — и настрой, и уверенность в собственных силах. В палату к пациентам-мужчинам она зашла решительно и быстро, привычно поздоровалась, улыбаясь и отвечая на приветствия старых знакомых, и вдруг осеклась на полуслове. У окна, на кровати, отодвинутой от остальных, лежал новенький. Судя по поднятой на подвесах правой ноге, у него был перелом этой самой конечности. Он отвёл от лица журнал, повернул голову и взглянул в её сторону. И всё — она пропала, хотя до этого момента была совершенно искренне убеждена, что так не бывает.
Молодой мужчина был в неизбежно мятой для его положения футболке. Щёки и подбородок заросли щетиной, а не самые чистые тёмные волосы были спутаны и в беспорядке торчали в разные стороны. Лицо выглядело бледным и осунувшимся, под глазами залегли голубоватые круги, да и сами глаза были явно подёрнуты красноватыми ниточками. Словом, это был классический измученный и, судя по всему, испытывающий сильную боль пациент. И не было в нём в тот момент ничего красивого, необыкновенного или романтичного. На первый взгляд — да и на второй тоже. Но, видимо, Женя посмотрела на него не глазами, а чем-то неизмеримо более зорким и чутким. В первый раз в жизни она вдруг увидела лицо с правильными, точеными чертами, чуть заметную, тёплую улыбку, серые глаза и тёмные пряди волос, падающие на высокий лоб, сильные плечи и красивые руки, которые, казалось, изнемогали от вынужденного безделья. Только это имело сейчас для неё значение. А ещё её собственное сердце, которое тоже в первый раз в жизни повело себя очень странно. Оно глухо стукнуло где-то в груди, на какое-то время замерло, а потом забилось быстро-быстро, так сильно, что Женя невольно опустила глаза, чтобы убедиться, что приколотый на куртке бейджик не выдает её, подскакивая в такт этим бешеным ударам.
Глубоко вздохнув, она немного успокоилась и принялась за свою обычную работу медсестры. Человека, который произвёл на неё такое странное, ни на что не похожее впечатление, она оставила напоследок, словно намеренно оттягивая тот момент, когда ей снова придётся посмотреть на него. Наконец ничего не оставалось, кроме как подойти к его кровати с флаконом препарата и капельницей. И снова повторилось то же самое: бешено забилось сердце, вспыхнули щёки и предательски затряслись руки. Вот это было хуже всего. «Тоже мне, дипломированная медсестра. Пальцы ходят ходуном так, что невозможно иглу в эту чёртову резиновую пробку воткнуть».
Евгения замешкалась у его кровати, перебирая флаконы.
— Ну, чего мы ждём-то? — вдруг произнёс мужчина глуховатым, негромким голосом. — Боитесь капельницу ставить?
«Попал в точку», — с досадой подумала Женя.
— Вот ещё, — обиженно буркнула она. — Ничего я не боюсь. Это, между прочим, моя прямая работа.
— Ну, оно и заметно, — хмыкнул он, — особенно если учесть, что вместо назначенного препарата вы собираетесь вкатить мне совершенно ненужный. — Проговорив это, он хмыкнул уже громче и откинулся на подушку.
— Так, больной, вы, может, и знаете, а я и без вас прекрасно понимаю, что мне делать, — рассердилась Евгения, испытывая новый приступ растерянности. Тем более что пациент был на сто процентов прав, и она действительно чуть было не проколола иглой не тот флакон. — И вообще, не мешайте мне работать.
Он едва заметно пожал плечами и прикрыл глаза. Она вдруг с ужасом поняла, что ни за что на свете, даже под страхом немедленного и окончательного изгнания с работы и из профессии, не сможет поставить ему капельницу. Вот просто не может — и всё. Похоже, она вообще переставала соображать, когда видела эту руку с гладкой, загорелой кожей, крепким бугром бицепса, сильным предплечьем и тонкими, длинными пальцами. «Да что же это со мной в самом деле?» — она тяжело вздохнула и страдальчески уставилась на собственные пальцы с беспомощно зажатой в них иглой.
— Ну так что, будем капельницу ставить или нет? — тихо поинтересовался мужчина, внимательно глядя на Евгению. — Видимо, вы недавно работаете. Ну, вы не бойтесь, всё будет хорошо. У меня отличные вены, промахнуться просто невозможно. Вот смотрите.
Он протянул ей свою руку, показывая, куда лучше колоть. Она даже не успела охнуть.
— Это делается так. Всё очень просто. Вот так — и готово, — сказал он, направляя её руку.
— Ой, да как же вы... Что же вы делаете? — перепугалась она, подсовывая под иголку марлевую салфетку.
— Да так, немного помог, — невероятный пациент виновато улыбнулся. — Но дальше вы уже сами. Извините, не удержался. — Он помолчал секунду. — Ещё у меня к вам будет одна просьба. Передайте, пожалуйста, доктору Соколову, что я лично заменил бы вот этот препарат на этот. Уверен, толку будет гораздо больше. Я бы и сам с ним переговорил, да телефон у меня разрядился. Скажете ему.
Он взглянул на Женю, увидел её невольный кивок и ответил тем же жестом:
— Ну вот и отлично. Спасибо вам. Буду с нетерпением ждать укола... то есть я хотел сказать, внутримышечной инъекции уже в вашем исполнении.
Евгения вернулась в сестринскую, села на диванчик и затихла, пытаясь осмыслить всё только что пережитое. Но ни понять, ни осознать она ничего не могла и с большим трудом заставила себя не думать о лице и руке мужчины из восьмой палаты каждую свободную секунду. «Нет, что-то у меня совсем нервишки расшалились. Стоило пациенту заговорить немного погрубее, так я и растерялась. Хорошо ещё, никто не видел моего позора. А это самоуверенное назначение самому себе лекарств... Тоже мне, специалист нашёлся. В самом деле, есть такая категория пациентов, которые, видите ли, лучше медиков знают, как и чем их лечить». Разумеется, она не будет ничего передавать лечащему врачу этого наглеца. Доктор Соколов и без него прекрасно знает, что нужно назначать.
Обозвав себя впечатлительной идиоткой, Евгения с головой бросилась в работу, а увидев идущего по коридору доктора, вдруг быстро произнесла:
— Олег Николаевич, простите, пожалуйста, у нас тут какой-то странный пациент появился. Лежит, понимаете, в ваших назначениях ковыряется, да ещё и учит капельницы ставить. Из восьмой палаты, с переломом правой ноги.
— А, ну понятно, — усмехнулся доктор Соколов. — Денис Морозов решил сам себя полечить. Ну, вообще-то, знаете, ему виднее. Если он говорит, что так лучше, значит, так лучше. Что он там конкретно сказал? — Он внимательно выслушал Женю. — Ну что ж, вполне возможно. Заменить ему обезболивающее для вечернего приёма. Да-да. Как он сказал, так и сделаем. Я впишу новое назначение в карту.
— Да почему? — не удержалась Женя. — Почему вы вдруг выполняете его указания? Да ещё и через медсестру?
— А вы, видимо, просто не в курсе, — сообразил наконец доктор Соколов. — Понимаете, дело в том, что этот пациент, Морозов из восьмой палаты, сам врач. И, должен вам сказать, отличный врач, несмотря на свою молодость.
«Ну, теперь понятно, — мрачно подумала Евгения. — Он врач и отличный, а я медсестра и при этом откровенно никудышная. Вот стыдоба-то какая».
— Слушай, Ир, — обратилась она к медсестре-напарнице по дежурству. — Давай поменяемся палатами. Я в шестую пойду, а ты в восьмой вечером всё сделаешь. Ну пожалуйста!
— А это с чего вдруг? — прищурилась та.
— Там у тебя такой красавчик из докторов лежит у окошка, а у меня одни старики да мужья скучные, — Женя понизила голос до шёпота. — Вот-вот, в этом красавчике всё дело. Не могу я перед ним появиться. Такое позорище, представляешь? Не смогла ему нормально капельницу поставить. Просто жуть.
«Медсестра Горелова, это кто вам позволил без разрешения меняться пациентами? — услышала она на следующее утро строгий голос. — Вы, знаете ли, не самовольничайте. Рановато вам ещё тут свои порядки наводить».
На неё с укоризной смотрел доктор Соколов.
— Давайте-ка берите себя в руки и марш в восьмую палату. Вас там Морозов заждался уже. Говорит, у вас с ним какая-то личная договорённость об особенном, эксклюзивном уколе. Идите-идите, не заставляйте себя ждать. Как я понял, ни от кого другого он больше лечение принимать не желает, — мужчина затрясся от тихого смеха.
Евгения набралась храбрости, вошла в палату и остановилась как вкопанная, словно наткнулась на его пристальный взгляд. И снова на какое-то время полностью потерялась в пространстве и во времени. Но в этот раз причина была не только в её собственных непонятных, пугающих и одновременно чудесных ощущениях. Его глаза, не отрываясь, смотрели прямо на неё, словно невидимыми тёплыми лучами обнимали и охватывали её всю целиком. В этой зыбкой, согревающей, мерцающей волне на почти негнущихся ногах она подошла к его кровати и опустилась на стоящий рядом стул.
— Как хорошо, что вы пришли, — едва слышно шепнул он, осторожно обхватив Женину кисть своими сильными пальцами, и мягко сжал их. — Мне было очень плохо, но вот вы появились — и всё сразу стало прекрасно. Я просто физически чувствую, как мне становится легче. Знаете, похоже, вам достаточно просто сидеть рядом со мной, чтобы я ощущал улучшение. Поразительный терапевтический эффект. Похоже, это единственное, чем я могу вам помочь, — просто сидеть рядом.
Она не поняла, шутит он или говорит серьёзно, и вдруг выпалила:
— Потому что ни на что другое я просто не способна. Я не могу делать вам никакие процедуры. Просто не могу, и всё. У меня руки трясутся и голова ничего не соображает. Я, видимо, и в самом деле очень плохая медсестра. Понимаете?
— Нет, вы хорошая медсестра, — с мягкой улыбкой возразил он. — Это я вам как врач говорю. А что касается меня, давайте договоримся так. Я прописываю самому себе полчаса общества медсестры Гореловой. Три, нет, четыре раза в день по полчаса. Запомнили?
— Знаете, боюсь, с таким назначением меня просто выгонят с работы, — покачала она головой, но в глазах уже заплясали весёлые искорки.
— Да? Ах да, я и забыл, что я здесь не один, — он тихо рассмеялся. — Ну хорошо, давайте пока ограничимся десятью минутами, а потом будем постепенно повышать дозировку и частоту приёма, идёт? А с вашим начальством я сам договорюсь, разумеется, если вы не против.
«Да что он с ума сошёл, в самом-то деле? — мелькнуло у неё в голове. — Как я могу быть против? Да будь моя воля, я просидела бы так рядом с ним всю оставшуюся жизнь, просто глядя в его серые глаза». Евгения испуганно выпрямилась. Она ведь не сказала это вслух! «Да что со мной такое вообще? Что? Да неужели непонятно. Я просто люблю его. В первый раз в жизни и сразу по-настоящему — без всяких сроков и условностей, отчаянно и навсегда».
Он заглянул ей в глаза и словно увидел в них не только своё отражение, но и все её сокровенные мысли. Тихо охнул, сжал её пальцы сильнее и поднёс её руку к своим губам. Как она в этот момент не грохнулась в обморок — оставалось загадкой.
— Евгения, я люблю тебя, — твёрдо произнёс Денис через несколько дней.
И больше ничего на этом свете не имело никакого значения. Через пару месяцев доктор Морозов, заметно прихрамывая, выписался из больницы, и в отделении сразу стало темнее и холоднее, как это всегда бывает, когда яркое летнее солнце внезапно закрывают тяжёлые тучи. Но ласковые тепло и свет неизменно снова охватывали её всякий раз, когда она встречалась с Денисом, вдыхала лёгкий, едва уловимый аромат его волос, проводила ладонью по его щеке, слышала его голос, нашёптывающий ей на ухо что-то нежное и важное. «Всё равно что мне больше ничего не надо в этой жизни, просто быть с ним хотя бы иногда, — спокойно думала она в такие минуты. — Если ради вот этого счастья мне выпало всё то плохое, что было раньше, значит, оно того стоило. Да, мне больше нечего желать. Ну разве что только, чтобы Ленка когда-нибудь встала на ноги».
Никаких планов на будущую жизнь она не строила по причине полной их абсурдности. Ведь ей сразу дали понять, кто такой на самом деле Денис Морозов.
— Ты чего это с Морозовым крутишь? — одна из медсестёр отделения с неукротимой жаждой сенсации во взоре уставилась на Женю. — Ну ты даёшь, подруга. Без году неделя в больнице, а рот разинула на самый жирный кусок. Ой, только не надо делать оскорблённое и невинное лицо! Знаешь что, дорогуша, ничего тебе здесь не обломится. Семейка его не позволит. У него отец — большая шишка в крайздраве, а сынульку своего он из рук ни за что не выпустит.
Евгения лишь отмахнулась от всем известной сплетницы. «Где им понять, этим людям, — думала она. — Я не собираюсь делить Дениса с кем-то ещё и уж тем более отбирать его у кого-то. Мой Денис — со мной и только со мной, и никто с этим ничего не может поделать». Все влюблённые так думают. И как же они бывают счастливы и прекрасны в своей самоуверенной слепоте.
Продолжение :