Телевизор заорал в пять пятьдесят семь утра, и Света лежала с подушкой на лице и думала: он приехал в гости на неделю. Это была пятая неделя.
***
Геннадий Иваныч позвонил в домофон в четверг вечером. Два сигнала, потом ещё три, потом снова два, потому что он так и не понял, как долго держать кнопку. Алёша побежал открывать, Света осталась в коридоре и слушала, как на лестнице шаркают и гремят. Сначала появился баул в синюю клетку. Большой, как у человека, который переезжает, а не гостит. Потом две сумки хозяйственные. Потом сам Геннадий Иваныч, семьдесят один год, сто семьдесят восемь сантиметров, в фланелевой рубашке несмотря на апрель, со слуховым аппаратом в правом ухе и выражением человека, который добрался куда надо.
«Ну вот», сказал он. Это было приветствие.
Алёша хлопнул его по плечу. Маша примчалась из комнаты, уже в пижаме, и сразу полезла в баул, потому что баулы у бабушек и дедушек всегда хранят что-нибудь интересное. Геннадий Иваныч достал из сумки банку варенья, потом ещё одну, потом кулёк с сухариками домашними, завёрнутыми в газету.
Света сказала: «Хорошо, что доехали».
Это тоже было приветствие.
Первые три дня были почти нормальными. Геннадий Иваныч вставал рано, но не катастрофически. Он пил чай в одиночестве на кухне, смотрел в окно на соседний дом и не трогал никого. Это успокаивало. Света думала: ну вот, нормальный пожилой человек, неделю погостит и уедет.
На четвёртый день начался телевизор.
Не просто телевизор. Телевизор в пять пятьдесят семь утра на полной громкости. Бормотание новостей сквозь стену, голос диктора такой уверенный, будто всё самое важное происходит именно сейчас и именно здесь, и ни в коем случае нельзя этого пропустить. Света лежала и прикрывала лицо подушкой. Алёша спал через неё, как мёртвый, потому что умел так, а она нет.
В семь она вышла на кухню. Геннадий Иваныч сидел перед телевизором с чашкой чая, в очках, в той же фланелевой рубашке, и смотрел репортаж о погоде в регионах.
«Доброе утро», сказала Света.
«А?» Он повернулся. Слуховой аппарат лежал на столе рядом с чашкой.
Она повторила громче.
«А-а, доброе», кивнул он и снова повернулся к телевизору.
Света сделала себе кофе, стояла у окна и смотрела на крыши, пока кофе остывал. Потом выпила холодный.
***
Про соль она узнала на пятый день.
Она сварила борщ. Хороший борщ, по маминому рецепту, с квашеной капустой и правильным количеством соли. Геннадий Иваныч сел за стол, взял ложку, попробовал. Морщина между бровями стала глубже. Он потянулся к солонке, не спрашивая, и досолил свою тарелку прямо при ней.
Света смотрела на это.
«У нас нормально солят», сказал Алёша примирительно, не отрываясь от телефона.
«Ну», сказал Геннадий Иваныч. Это означало: может, и нормально, но мне не хватает.
Маша, которой было девять лет и которая не понимала в таких вещах ничего, тут же спросила деда, вкусно ли, и он сказал, что вкусно, и потрепал её по голове. Света пошла мыть кастрюлю.
Потом было ещё про котлеты. Геннадий Иваныч спросил, почему они такие тонкие, и добавил, что Татьяна делала потолще и они лучше держались. Татьяна была его жена. Была.
Света тогда промолчала. Просто стояла у плиты и считала до десяти.
Помогало до восьми.
***
Стул обнаружился в субботу.
Стул от обеденного стола, который всегда стоял с краю, вдруг оказался у окна. Геннадий Иваныч сдвинул его, чтобы смотреть на улицу удобнее. Просто так. Без спроса. Как будто стул ничей.
Света переставила его обратно.
На следующее утро он снова был у окна.
Это был не стул. Это было объявление о чём-то, чего она не могла сформулировать. Она снова поставила его на место, поставила аккуратно, без звука, и пошла в ванную. Там встала перед зеркалом, посмотрела на свою зубную щётку, потом на его. Его щётка была синяя, дешёвая, с уже немного растрёпанными щетинками. От него в ванной пахло «Шипром», этим тяжёлым, почти советским запахом, который она раньше знала только у дедушек в гостях.
Она посчитала до десяти. Потом до двадцати.
Потом умылась и пошла на работу.
***
Алёша не замечал ничего. Или замечал, но считал, что само рассосётся.
«Он скоро уедет», говорил он вечером, когда Маша уже спала, а они лежали в темноте.
«Когда?»
«Ну, через неделю, наверное».
«Ты ему говорил?»
Пауза.
«Ну, не прямо так. Но он понимает».
Света лежала и смотрела в потолок. За стеной тихо работал телевизор, уже приглушённый, почти шёпот. Геннадий Иваныч ложился поздно. Она это знала теперь точно.
«Семь лет», сказала она.
«Что?»
«Ты к нему не ездил семь лет. Ни разу сам не позвонил первым».
Алёша не ответил. Потом сказал: «Это другое».
Что именно другое, он не объяснил. И она не стала спрашивать.
***
К концу второй недели Света нашла систему.
Система была такая: ванная только когда он на кухне. Кухня только когда он в комнате смотрит телевизор. Большой зал не занимать с семи до девяти утра, потому что там Маша делает уроки, а Геннадий Иваныч любит в это время сесть рядом и рассказывать про то, как сам учился. Рассказы длинные, с подробностями, которые начинаются в одном месте и заканчиваются в совсем другом. Маша их слушала с удовольствием. Это было единственное, что искренне радовало Свету в этой ситуации.
Геннадий Иваныч с Машей ладили. Не просто ладили, а как-то сразу поняли друг друга, как бывает между очень старыми и очень молодыми людьми, у которых нет причин друг перед другом притворяться. Он ей объяснял, как читать по компасу, хотя компаса у них не было. Она ему показывала, как делать истории в телефоне, хотя он всё равно не запомнил. Вечерами они вместе смотрели какой-то сериал про полицейских, и Маша громким шёпотом объясняла ему, кто из героев хороший, а кто плохой.
«Вот этот точно предатель», говорила она.
«Вот», соглашался Геннадий Иваныч.
Света слушала это из кухни и думала: хорошо, что хоть кто-то справляется.
***
На третьей неделе приехала Оля, подруга Светы с института.
Они сидели на кухне, пили чай, говорили ни о чём. Геннадий Иваныч вошёл за водой, увидел гостью, кивнул, налил стакан и вышел. Через минуту вернулся с конфетами из своих запасов. Высыпал на стол, сказал: «Угощайтесь», и снова ушёл.
«Милый дедуля», сказала Оля.
Света посмотрела на конфеты. Подумала про телевизор в шесть утра, про соль, про стул у окна. Сказала: «Да».
Оля спросила, надолго ли он приехал.
«Не знаю», ответила Света честно.
И это была первая фраза за три недели, в которой не было ни сарказма, ни раздражения. Просто правда: она действительно не знала.
***
На четвёртой неделе в пятницу вечером она проснулась в половине третьего.
Не от телевизора, телевизор молчал. От тишины, наверное. Или от того, что за стеной что-то не работало, как обычно, и это ощущалось как звук.
Она вышла на кухню попить воды. Он там сидел.
Не с чаем. Не с телефоном. Просто так. В темноте, только ночник над плитой, и он сидит на табуретке у окна, в пижаме в полоску, и смотрит наружу. На фонарь, на асфальт, на ничего.
Света остановилась в дверях. Он услышал её, обернулся. Без слухового аппарата слышал хуже, но шаги, наверное, услышал.
«Водички хочешь?» спросила она.
«Нет», сказал он. «Спасибо».
Она набрала воду, выпила стоя у раковины. Он смотрел обратно в окно. Фонарь за стеклом был жёлтый и неподвижный.
«Ты давно так?» спросила она.
«Как?»
«Не спишь».
Он помолчал. Поправил очки, хотя они никуда не сползли.
«Да бывает», сказал он. «Не обращай внимания».
Она не обратила. Ушла обратно в комнату. Легла. Долго смотрела в темноту.
Фраза «не обращай внимания», сказанная пожилым человеком в три ночи на чужой кухне, звучала как-то не так. Она не могла объяснить, как именно. Просто не так.
***
Потом был разговор про баню.
Геннадий Иваныч рассказывал Маше, что у них дома есть баня, что он её сам строил ещё в девяносто втором, что доски привозил с пилорамы на тракторе, что крышу они с соседом Колей перекрывали три дня. Маша слушала, как слушают сказки, когда не всё понятно, но интересно.
«А баба Таня там тоже была?» спросила Маша.
Геннадий Иваныч замолчал.
Это была другая тишина. Не та, когда человек думает, что ответить. Та, когда слова есть, но к горлу не идут.
«Была», сказал он наконец. «Она травы собирала и в баню вешала, чтобы пахло».
«Красиво», сказала Маша.
«Красиво», согласился он.
Света стояла в коридоре и не входила. Она пришла сказать Маше, что пора спать, и остановилась у притворённой двери, и потом просто стояла, и рука на дверном косяке постепенно расслаблялась.
Татьяна умерла в ноябре. Это она знала. Алёша сказал тогда, что надо бы съездить, и не съехал, и она не настаивала, потому что с его отцом у них всегда было вот так, на расстоянии, и она привыкла считать это нормальным.
Татьяны не стало в ноябре. Геннадий Иваныч приехал в апреле. Пять месяцев.
Она не спала той ночью.
Лежала и думала про бесполезные вещи: про телевизор, про соль, про синюю зубную щётку с растрёпанными щетинками. Потом про другое. Про то, как он каждое утро сидит на кухне один. Про то, что дома у него, наверное, та же кухня, тот же стол, и никто за ним не сидит.
Про то, как он переставляет стул к окну.
Может, она думала, дома он всегда так и сидел. У окна. Вдвоём с кем-то.
А теперь один. И поэтому едет. Не в гости. Просто едет, потому что дома тишина такого качества, что с ней не знаешь, что делать.
Это была версия. Она не знала, правда это или нет. Но версия была живой, не картонной, и это что-то значило.
***
Утром она встала раньше него.
Поставила чайник. Достала его кружку, ту самую, большую, которую он привёз с собой в сумке, с надписью «Рыбак» и отколотым краем. Насыпала ему чай, не спрашивая, потому что знала уже: чёрный, крепкий, две ложки.
Он вошёл в кухню, увидел кружку на столе, посмотрел на неё.
«Спасибо», сказал он.
«Пожалуйста», сказала она.
Это тоже было не совсем про чай. Но ничего большего ни один из них не сказал, и это было правильно.
***
Алёше она ничего не объяснила.
Объяснения тут вообще не годились. Это она понимала точно. Потому что если начать объяснять, придётся говорить про ноябрь, и про семь лет, и про то, что его отец приехал не потому, что не понимает, когда гость засиделся, а потому, что не знал, как по-другому сказать: мне там одному плохо. Приезжай. Или хотя бы позвони первым.
Но он не умел так. Вот и приехал сам. С баулом в синюю клетку и двумя банками варенья.
Это не оправдание телевизору в шесть утра. Она была честна с собой: телевизор по-прежнему невозможен. И соль. И стул. Но это уже был другой разговор. Разговор про привычки, а не про то, что она думала раньше.
А то, что она думала раньше, было несправедливым. Она это тоже признала, про себя, без слов.
***
Маша нашла на дедовом телефоне фотографию.
Они сидели рядом на диване, Маша показывала ему что-то в своём, и случайно задела его телефон, и он разблокировался. На экране была фотография: женщина за столом, смеётся, держит чашку двумя руками. Снято так, как снимают украдкой, когда не хотят, чтобы заметили.
«Это баба Таня?» спросила Маша.
Геннадий Иваныч взял телефон. Посмотрел на экран несколько секунд.
«Она», сказал он.
«Красивая», сказала Маша.
Он не ответил. Убрал телефон в карман. Потом взял пульт и включил телевизор, хотя смотреть ему было нечего.
Маша не поняла, что произошло. Сказала: «Дед, там сейчас интересное» и переключила канал. Он кивнул.
Света сидела на кухне и слышала всё это через открытую дверь. Она мыла тарелки и не оборачивалась.
***
В тот вечер Алёша пришёл с работы позже обычного. Разогрел ужин. Они поели втроём, Геннадий Иваныч рассказывал что-то про огород и про то, что в этом году надо сажать раньше, потому что весна. Алёша слушал и кивал, и Света видела, что он слушает плохо, что он уже в телефоне мысленно, хотя телефон лежит рядом с тарелкой и он его не берёт.
«Пап», сказал Алёша, когда Маша ушла спать. «Ты когда собираешься?»
Геннадий Иваныч допил чай.
«Да я не тороплюсь», сказал он. «Мне там куда торопиться».
Алёша посмотрел на него. Медленно. Как смотрят, когда что-то наконец доходит, но не хочется признавать, что не доходило раньше.
«Что значит куда», сказал он тихо.
Отец пожал плечами. Взял кружку, поставил в раковину. Сказал: «Спокойной ночи» и пошёл в комнату.
Алёша сидел за столом и смотрел на его кружку в раковине.
Света убирала со стола. Не торопила его. Просто убирала, пока он сидел и думал о чём-то, что давно нужно было додумать.
***
Потом был разговор. Ночью, уже в темноте.
«Он же один там», сказал Алёша.
«Да», сказала Света.
«Я не понимал».
Она промолчала, потому что сказать «я знаю» было бы жестоко, а «всё нормально» было бы ложью.
«Я думал, он справляется», сказал Алёша.
«Он справляется», сказала Света. «Просто это тяжело».
Алёша лежал и молчал долго. Фонарь за окном был тот же самый жёлтый. Она думала про ночную кухню, про табуретку у окна.
«Надо бы съездить», сказал он.
«Да», сказала она.
«Вместе с ним. Побыть там немного».
Она ничего не сказала. Только нашла его руку в темноте и держала, пока он не заснул.
***
Геннадий Иваныч уезжал в среду.
Баул был такой же большой. Банки с вареньем он оставил, сказал, что у него ещё есть. Маша повесила ему на шею нарисованную открытку, где были изображены два человека примерно одинакового роста, хотя один явно старше. Он сложил открытку аккуратно и убрал в карман рубашки.
На вокзале Алёша нёс баул.
Они стояли у вагона, и Света видела, как они разговаривают. Не жестами, не кивками, а нормально, словами. Алёша что-то говорил и смотрел на отца, а не в телефон. Геннадий Иваныч отвечал, и у него было то лицо, которое бывает у людей, когда они не ожидали, что их услышат.
Поезд отошёл в четырнадцать сорок.
Алёша стоял на перроне и смотрел вслед. Долго, пока последний вагон не скрылся за поворотом.
Потом повернулся к Свете и сказал:
«Я куплю билет на следующей неделе. Туда и обратно, на семь дней. Если ты не против».
Она была не против.
***
Дома было тихо.
Маша пошла к подруге. Алёша сел за компьютер. Света прошлась по квартире, как ходишь после чего-то, что закончилось. Зашла на кухню. Стул стоял у окна, она его туда больше не возвращала, просто как-то так вышло. Теперь он там выглядел нормально.
В ванной от него ещё пахло «Шипром». Не сильно, но пахло. Она постояла секунду, потом взяла синюю щётку, которую он забыл, и положила в стакан рядом со своими.
Вдруг приедет.
Он не сказал, что приедет. Но и не сказал, что не приедет.
Телевизор молчал. В квартире было так тихо, как бывает только когда долго шумело, а потом резко перестало, и тишина ещё не успела стать обычной. Света поставила чайник, встала у окна, смотрела на соседний дом, пока не закипело.
Алёша в первый раз за семь лет ехал к отцу сам.
Это было всё, что нужно было знать про то, зачем Геннадий Иваныч приезжал.