«первое произведение в мировой литературе, действие которого происходит в абсолютной пустоте». 1996 год .
Я впервые прочла этот роман два года назад. С этого произведения началось мое знакомство с творчеством Виктора Олеговича Пелевина. По прочтении моему экзальтированному семнадцатилетнему восхищению не было предела. Я посвятила себя в ряды читателей и почитателей отца русского постмодерна (этот титул в литературоведение, конечно, принадлежит Андрею Битову, но меня погрузил в течение именно Виктор Олегович). Я залпом проглотила его “Жизнь насекомых”, “Empire V”, “Путешествие в Элевсин”. Поэтому, увидев в перечне литературы «Чапаева и Пустоту», я остановилась на этом романе, зацепившись за причину перечитать его новым взглядом, осчастливленным годом, проведенным, в высшем учебном заведении. Эксперимент удался: у меня получился полилог между мной, автором и собственными мыслями и заметками, оставленными при первом прочтении. Я восприняла текст уже без первобытного трепета познавания, что дало возможность проанализировать этот роман, оценить его в контексте русского постмодернизма. Не без удовольствия обнаружила, что разница в года между чтениями открыли для меня новый пласт понимания: многие, даже не замеченные мной ранее отсылки, были поняты.
Произведение исследует природу иллюзий, размывая границы между сном и явью, а также задает вечный вопрос о поиске внутренней свободы в эпоху перемен.
Книга начинается предисловием от Председателя Буддийского Фронта Полного и Окончательного Освобождения (ПОО (б)), в котором утверждается истинность документов, подготовленных к изданию, и опровергаются все мифы, существующие вокруг исторической личности Чапаева. Эта вступительная часть является примером мистификации, которая применяется, чтобы на уровне деталей уверить читателя в подлинности авторского мира. Типичный прием постмодернистской прозы. Ложный документализм в начале является договором с читателем, обозначением меры условности. Уже в этой части соединяются все элементы постмодернизма (по лаконичной концепции трех И постмодерна): интертекст, отсылающий на подобные предисловия, ирония над аббревиатурой, игра с читателем в “правда/вымысел”.
Виктор Пелевин помещает героя, обычного в привычных обстоятельствах, в нетипичные, ввиду чего он представляется исключительным. В данном случае линия персонажа разворачивается одновременно в нескольких измерениях. Так, в пространстве, где Петр Пустота оказывается героем гражданской войны и комиссаром Василия Чапаева, события обретают интересную развязку благодаря контексту времени, которое становится причиной приключений. В условиях революционной России нет ничего нормального, а значит – скучного, потому история поэта декадента Петра Пустоты превращается в захватывающую авантюру.
Пелевина перерабатывает в тексте огромный пласт мировой культуры, что выражается в каноничных образах, гетеротопичных локациях (дурдом), исковерканных цитатах и философских постулатах. Знание исторических, культурологических фактов и теософических теорий, позволяют автору жонглировать смыслами. Словесная единица воспринимается как некая матрица, в которой хранится весь набор образов, накопленных за всю предыдущую историю жизни слова (новая эстетика слова Валье-Инклан). Текст, таким образом, делится на слои понимания в зависимости от подготовленности читателя: для ничего не знающего Пелевин кажется гениальным сумасбродом — если думать, что все детали придуманы им с нуля, а не переработаны, это действительно так. С образованным читателем Пелевин играет. Исторические факты путаются с аллюзиями и исковерканными цитатами, вносят сумятицу в сознание. Автор работает с “остаточными смыслами”.
Язык книги включает в себя неймдроппинг — прием использования имен важных людей, названий организаций и компаний, сложных или специальных терминов; нецензурную лексику; термины из психиатрии; усзеонапрвленные слова из восточной специфики.
Пелевин играет с текстом, описывая действие одновременно везде и нигде. Моментами начинаешь сам раздумывать: что является галлюцинацией твоего воспаленного разума, а что реальностью, которой, как оказывается и не существовала никогда, и какое место в этой прострации занимает книга у тебя в руках.
Нарратив не линеен. Для характеристики фабулы подойдет любое буддийское изречение наподобие: все происходит одновременно, и одновременно не происходит, потому что нет ничего временного и происходящего, потому что ничего нет.
Обязательной частью переработки культурного пласта в постмодернизме является ирония над всем накопленным человечеством опытом. Виктор Олегович «изъездевается нахальный и едкий» в разных формах комического от проходной юморески до богохульной сатиры. Ирония рождается из контраста высокой буддийской философии Пустоты с приземленным бытом красноармейцев. Чапаев может рассуждать о дзен, попивая самогон из самовара. Писатель иронизирует над самим собой и над актом творчества. Текст переполнен насмешками над интеллектуальным снобизмом, псевдофилософией и стремлением человека найти смысл там, где его нет.
«– Вот и все, – сказал Чапаев. – Этого мира больше нет. – Черт, – сказал я, – там ведь папиросы остались…»
Важным аспектом при анализе текста Пелевина является след буддийских учений. Концепция пустоты, которая лейтмотивом пронизывает роман, является частью религии, исповедуемой писателем. Фамилия главного героя глубоко символична. Пустота в буддизме — это не просто отсутствие чего-либо, а абсолютная свобода от догм, эго и привязанностей к материальному миру. Чапаев выступает в роли духовного наставника (Гуру), который пытается открыть Петру глаза на то, что мир вокруг нас — это лишь игра ума. Когда буддисты говорят, что все обусловленные вещи пусты, на самом деле они имеют в виду целостность/полноту всех вещей, которую можно обрести во Внутренней Монголии.
«Я называю его условной рекой абсолютной любви. Если сокращенно – Урал. Мы то становимся им, то принимаем формы, но на самом деле нет ни форм, ни нас, ни даже Урала. Поэтому и говорят – мы, формы, Урал».
Когда я прочитала это впервые, испытала нечто близкое к прозрению: какой же Пелевин гений – Чапаев тонет в Условной Реке Абсолютной Любви. Эта выдумка до сих пор кажется мне очень оригинальной, люблю эту расшифровку родного края.
Так, смысл романа сводится к отрицанию всего, непризнанию авторитетов и осознанию бренности окружающего воимя полной свободы и независимости, которую можно обрести лишь в вечной Внутренней Монголии. Призыв не верить глазам и кафельной клетке ума. В отсутствии смыслов и есть сверхзадача романа, все – пустота и в этом счастье. Нигилизм говорит, что ничего не существует, пустота говорит, что ничто не существует само по себе/по своей природе. Другими словами, ничто не имеет абсолютной идентичности. И это отсутствие связано с тем, что все вещи взаимозависимы и возникают совместно в соответствии с бесчисленными причинами и условиями. Быть «пустым» — значит быть пустым от чего-то. Так или иначе любой высокодуховный поиск приходит к этому – к этому приходит и литература, что доказывает появление такого течения, как постмодернизм.
