Шура бежала по лесу, проваливаясь в сугробы, задыхаясь от быстрого бега и ледяного воздуха. В голове стучало одно: «Успеть, надо успеть». За спиной остались раненый дед, перепуганный Васька, больной Фёдор, впереди — деревня и люди.
Она выскочила на опушку, когда силы уже кончились. В глазах темнело, в груди горело. Но она перевела дух и побежала дальше, к деревне.
Первым на пути попался дом Никифоровны. Шура влетела в калитку, не закрывая за собой, толкнула дверь.
— Баба Глаша! — закричала она. — Вставайте! Беда!
Никифоровна дремала на печи, но, услышав крик, мгновенно сползла вниз, зашаркала к двери.
— Шура? Ты чего, что случилось? Глаза-то бешеные… Старуху чуть до смерти не напугала!
— Дед ранен, — выдохнула Шура, хватая её за руку. — Чернота из прохода вырвалась. Птицы его клевали. Псы с волками дрались. Беда, баба Глаша, беда большая.
Никифоровна перекрестилась, засуетилась.
— Травы мои, мази… Всё бери, Шура, всё, что нужно. Я сейчас оденусь, и побежали.
— Я тут останусь, — покачала головой Шура. — Надо людей предупредить, а то, скорее всего, мальчишку никто не послушает.
Никифоровна замерла, глядя на Шуру.
— А ты сама-то как? Не ранена?
— Ушибы только, — ответила Шура. — А деда жалко, старый он, силы уже не те, а тут такое.
— Ладно, — старуха закивала, засобиралась. — Ты беги, Шура, людей собирай. А я к Степану. Не знаю, как доберусь, но попробую. Лес-то сейчас опасный.
— Удачи, бабушка, — кивнула Шура и выскочила из избы.
— И тебе, — вздохнула Никифоровна и стала одеваться.
Шура рванула в правление, но на двери висел замок.
— В школе он, наверно, — решила она и побежала в сторону школы.
Филипп Кузьмич стоял неподалёку от школы и курил.
— Шура, что случилось? — он увидел её издалека. — Немцы?
— Не знаю, — выдохнула она и споткнулась.
Председатель подхватил её под руку, не дав упасть.
— Идём в помещение, а то замёрзла вся.
— Да нет, мне жарко, — помотала она головой, тяжело дыша.
— Чайку сейчас глотнёшь, а то запыхалась вся.
Он аккуратно затушил папироску и окурок спрятал в карман. Взял Шуру под руку и повёл её в здание школы.
— А Горка, Горка где? — вдруг спохватилась она.
— Здесь он, — кивнул Филипп. — Не переживай.
— Он чего-нибудь говорил?
— Говорил, вот только ничего не понятно. Идём, сама всё объяснишь.
Школа встретила их тишиной. Уроки закончились, и дети разошлись по домам. Только из учительской доносился какой-то разговор. Она вошла в учительскую следом за Филиппом Кузьмичом. Горка сидел на стуле спиной к двери, перед ним стояла кружка с чаем. Рядом суетились Зоя Михайловна и Людмила Аркадьевна — одна из предметников в старших классах.
— Садись, Шурочка, — кивнула ей Зоя Михайловна на стул. — Сейчас мы тебе чаёк плеснём в кружку, мигом согреешься. Что у вас там стряслось-то? Мальчонка что-то говорит, вот только ничего не понятно.
Шура стащила с себя шубку.
— Не время чаи распивать, — сказала она, но на стул всё же села.
От стресса и быстрого бега у неё подкашивались ноги. Старушка сунула ей в руки чашку с чаем.
— Пять минут погоды не сделают. Многие давно на узлах сидят, ждут, — сказала она.
Горка повернулся к Шуре, и она ахнула. Часть щеки у мальчишки была пронизана чёрными взбухшими венами, а глаз затянуло чёрной плёнкой. Он что-то попытался ей сказать, но язык не слушался. Мальчишка сорвался со своего места и кинулся к ней. Он уткнулся в плечо и зарыдал.
— Теть Шур, теть Шур, — всхлипывал он.
Она прижала его к себе и стала гладить по голове.
— Тише-тише, маленький, ну что ты. Не плачь, всё будет хорошо, — тихо сказала она.
— Не будет, — всхлипывал он.
Мальчишка ещё громче зарыдал.
— Это я во всём виноват.
Женщины между собой переглянулись.
— Дед Степан теперь из-за меня умрёт. Нет мне прощения. Это я во всём виноват, — шмыгал он носом.
— Почему же ты виноват-то? Мы сами решились на этот шаг. Никто не виноват.
— Но если бы я вас не уговорил, то никто не сунулся к проходу, и, может быть, он и не лопнул, — он продолжал плакать.
— Не кори себя, — сказала Шура, отстраняя Горку и заглядывая ему в лицо. — Мы сами решили. Взрослые. Ты тут ни при чём.
— Но я же сказал: «Попробуем закрыть», — всхлипнул мальчишка.
— И что? — Шура взяла его за плечи.
Горка поднял на неё заплаканные глаза. Чёрная плёнка на глазу стала ещё заметнее, вены на щеке вздулись, пульсировали.
— Шура, — тихо сказала Зоя Михайловна, — а что с мальчиком? Он болен?
— Не болен, — ответила Шура, не отрывая взгляда от Горки. — Это след от тьмы. Она его коснулась, зацепила.
— Лечить надо, — вмешалась Людмила Аркадьевна. — В больницу его, в город.
— Ну какой город, — махнула на неё Зоя Михайловна. — Мы тут как на необитаемом острове, в своём соку варимся.
— Да и всё равно там нам никто не поможет, — покачала головой Шура. — Там не знают, как с этим бороться. Только дед Степан и Никифоровна могут. А дед… — она запнулась, — дед сам ранен.
Филипп Кузьмич, до этого молча стоявший у двери, шагнул вперёд.
— Шура, говори толком. Что случилось? Что за проход? Что за чернота? Люди волнуются, мальчишка прибежал, наплёл что-то про тьму, про бегство. Я ничего не понял.
Она выпрямилась, вытерла слёзы.
— Филипп Кузьмич, в лесу открылся проход. В него лезет чернота. Мы с дедом и Горкой пытались его закрыть, но не смогли. Тьма вырвалась. Дед ранен. Волки полегли. Псы с красными глазами охраняют выход. И там, внутри, готовится что-то большое и жуткое.
— Что большое? — спросила Людмила Аркадьевна, побледнев.
— Не знаю, — ответила Шура. — Но оно придёт. Если не остановить, а останавливать некому.
В учительской повисла тишина. Горка всхлипывал, прижавшись к Шуре. Женщины переглядывались. Филипп Кузьмич нахмурился, потёр переносицу.
— И что ты предлагаешь? — спросил он.
— Людей в лес, — ответила Шура. — В схрон и к деду Степану. Там, за избой, есть место, где можно спрятаться. Лес примет, укроет.
— Шура, ну какой лес. Считай, что они уже там, — хмурился Филипп Кузьмич. — Народа в деревне много, это только кажется, что никого не осталось, а копни — в каждой избе кто-то да живёт, и не один, а с семьёй. Надо людей уводить к староверам. Туда к ним никто не полезет. Там у них своя охрана стоит, такая, что не пройдёшь.
— А примут они нас? — спросила Шура. — Ты же знаешь, какие у них порядки.
— Некоторое количество народа примут, не всех. Я к ним ещё по осени как-то ходил, разговаривал, просил, — он посмотрел в окно. — У них изба гостевая, да есть ещё одна — там хозяева померли, а новые не заняли. Так и стоит пустая.
— Две избы на всю деревню, — всплеснула руками Зоя Михайловна.
— Ну не на всю, положим, — Филипп был мрачнее тучи.
— Да, не на всю, — согласилась она с ним. — Я вот, например, никуда не пойду, старая уже. Чего мне там делать? Только чужое место занимать да воздух портить. Если чего — стрихнин в узелочке имеется.
— Зоя Михайловна, это же грех какой, — на неё с осуждением посмотрела Людмила Аркадьевна.
— Грех, — согласилась старуха. — Да только и помирать долго и мучительно в руках нелюдей тоже грех. Или вон заслоночку закрою и помру тихо и спокойно во сне. А я своё отжила, меня не жалко.
— У многих хозяйство, — сказал задумчиво председатель. — Люди не смогут его бросить.
— Надо вывести хоть тех, кто с малыми детьми, — сказала Шура.
— Сейчас пройдусь по деревне, народ предупрежу, а там каждый сам решит, что ему делать — уходить или оставаться. И ещё: надо деда к ним отнести.
— Зачем? — встревожилась она.
— Потому что тот, кто на той стороне, сразу, как к нам попадёт, пойдёт за ним. Ему нужно будет его уничтожить. А у староверов его вылечить смогут.
— Тогда деревня совсем без присмотра останется, — сказала Людмила Аркадьевна.
— Ты не поняла ещё? Она уже без присмотра. Понимаешь? — Филипп Кузьмич повысил голос. — Дед всё, слёг, он ранен. Он теперь ничего сделать не сможет. Ты его смерти хочешь? Они сразу пойдут его добивать. Никакой благодарности у людей. Вы сколько лет в тишине да покое жили, никакая война вас не брала, никакая смута.
— Филипп, успокойся, — тихо сказала Зоя Михайловна. — Сейчас спорами и криками ничего не решить. Если надо отнести его туда, так отнесём. Впряжёмся в волокуши все вместе да оттащим.
Горка притих и смотрел на всех одним глазом, иногда прикладывая руку к больной щеке.
— А это вылечить можно? — тихо спросил он у Шуры.
— Постараемся, бабушка Никифоровна должна помочь.
— Ладно, бабоньки, вы тут сами решайте — идти вам или не идти, а я пойду народ предупрежу, — Филипп Кузьмич развернулся и вышел из учительской.
Шура допила чай и тоже встала со своего места.
— Идём, Горка, сейчас к моим зайдём, предупредим, а потом к деду отправимся, — она протянула ему руку.
— А вы меня не боитесь? — спросил он тихо. — Вдруг это заразное.
— Нет, — она погладила его по больной щеке. — Ты же не виноват в этом.
— Я когда бежал обратно, меня ворона в глаз клюнула. Я успел увернуться. Она только бровь немного задела, — вздохнул он.
Они оделись и вышли из школы.
— Знаете, а у меня же язык начал отниматься, а потом вы пришли, и мне полегчало. Я разговаривать смог. Простите меня, если сможете, но я правда не хотел всего этого. Мне очень горько и стыдно.
— Никто из нас этого не хотел, и нет в этом твоей вины. Но если тебе так это важно — я тебя ни в чём не виню и прощаю, — Шура взяла его за руку, и они пошли по дороге.
Автор Потапова Евгения