В регистратуре номерок дают прямо из рук в руки, не смотря в глаза. Это маленький бумажный прямоугольник с синей цифрой, и пока ты его не сжал, кажется, что ещё ничего не началось.
Нина сжала.
Семёрка. Она посмотрела на цифру, потом на коридор. Вдоль стены стояли стулья, серые, пластиковые, привинченные друг к другу по четыре штуки. Она пересчитала людей. Шестеро. Значит, не очень долго. Значит, минут сорок, может, час. Нина выбрала место у второго окна и села, поставив сумку на колени сразу обеими руками, как будто сумку могли украсть.
Пахло здесь так, как пахнет только в поликлиниках. Не лекарствами и не чистотой, а чем-то средним, влажным и немного кислым, запахом людей, которые пришли сюда не по своей воле. Лампа под потолком гудела еле слышно, но Нина слышала. Она всегда слышала такое, пока другие не замечали.
Направление лежало в кармане пальто. Она его не доставала.
Дочь сказала: «Мама, ты уже три месяца говоришь, что сходишь». Нина ответила: «Я схожу». Дочь сказала: «Ты говоришь это каждую неделю». Нина промолчала. Потому что дочь была права, а признавать это не хотелось. Не потому что гордость. Просто пока не идёшь, ещё можно думать, что всё само пройдёт.
Она посмотрела на номерок.
Семёрка. Синяя, немного смазанная с правого края. Видно, в принтере кончается краска.
Нина была не из тех, кто паникует заранее. Пятьдесят восемь лет она прожила без этой привычки, и менять её не собиралась. Просто иногда по ночам что-то давило на грудь. Не больно, просто давило. Она думала, что это усталость. Потом думала, что это нервы. Потом перестала думать, потому что думать об этом было неприятно, а неприятное Нина умела откладывать.
До поры.
Три месяца оказались той самой порой.
Она не сказала дочери, что по ночам становится тяжелее дышать. Не сказала, что однажды проснулась в три часа и долго лежала, прислушиваясь к себе, как прислушиваются к старому дому: всё ли держится, не рассыпается ли что-нибудь. Дом, кажется, держался. Но скрипел.
За окном коридора торчали ветки. Голые, ноябрьские, чёрные на сером небе. Нина посмотрела на них и подумала, что надо было надеть другое пальто. Это уже немного вытерлось на локтях.
Потом поняла, что думает о пальто специально. Чтобы не думать о другом.
Она крепче сжала сумку.
Рядом кто-то сел. Молодой, в куртке строителя, пахнущей краской и холодом с улицы. Нина покосилась. Руки у него были с засохшей краской на суставах, и он смотрел на эти руки так, будто видел их первый раз.
Она отвернулась к окну.
Ветки не двигались. Совсем. Значит, ветра нет. Значит, на улице просто холодно и тихо, и больше ничего.
Нина подумала: вот выйду отсюда, куплю курицу, сделаю суп. Таня любит с вермишелью. Может, заедет после работы, посидим. Давно не сидели просто так, без повода.
Потом подумала: это я опять ухожу в курицу.
Усмехнулась себе. Совсем тихо, уголком рта.
Номерок в руке немного смялся. Она разгладила его о ладонь и положила поверх сумки.
***
Коля пришёл сюда прямо с объекта. Не переодевался, не заезжал домой, просто сел в машину и поехал, пока не передумал.
Потому что если заедешь домой, то точно передумаешь.
Руки он отмыл кое-как в туалете на первом этаже. Краска на суставах осталась, серо-белая, въевшаяся. Он смотрел на неё и думал: ну и ладно. Не на свидание пришёл.
Номерок он скомкал уже в очереди к регистратуре, не заметив. Сейчас расправил его на колене, разгладил, как будто это имело значение. Четырнадцать. Долго ждать.
Это его немного успокоило. Долго ждать, значит, можно ещё подумать. Может, вообще встать и уйти. Сказать, что не туда попал. Мало ли.
Он не уйдёт. Это он тоже знал.
Три недели назад Лёха с их бригады упал с лесов. Не насмерть, обошлось. Но пока везли в скорой, пока Коля стоял у больницы и курил одну за другой, что-то произошло внутри. Не сразу понял что. Потом понял: он испугался не за Лёху. Точнее, за Лёху тоже, но сначала, на секунду раньше, он испугался за себя. И эта секунда его не отпускала.
Потому что правильно бояться за друга. А бояться за себя, когда ещё ничего не случилось, это как?
Он не знал, как это называется. Не стал гуглить. Гуглить такое страшнее, чем просто жить с этим.
Жить с этим он тоже устал.
Ныло где-то под лопаткой уже месяца два. Он говорил себе: «Продуло». Потом говорил: «Неудобно сплю». Потом говорил уже ничего, просто морщился, когда никто не видел, и двигался аккуратнее.
Жене не сказал. Зачем пугать раньше времени. Да и что говорить, «у меня что-то ноет»? Она сразу начнёт накручивать, звонить маме, и пойдёт. Нет. Лучше сначала узнать самому, а там уже решить, говорить или нет.
Вот и пришёл. Узнать самому.
Коля посмотрел на женщину рядом. Немолодая, в сером пальто, сумку держит обеими руками, будто боится, что отберут. Смотрит в окно. Там ветки. Ничего интересного.
Он отвёл взгляд.
Что он вообще скажет врачу? «Болит под лопаткой»? Звучит как у деда. Тридцать четыре года, а пришёл с «болит под лопаткой». Смешно.
Не смешно.
Он потёр ладонью колено. Краска на суставах не оттиралась.
С детства боялся врачей. Не в смысле уколов, уколов давно уже не боялся. Боялся вот этого: когда тебя послушают, помнут, посмотрят и скажут что-то, что нельзя будет обратно засунуть в незнание. Пока не знаешь, можно жить как жил. А потом раз, и уже нельзя.
Он не хотел «уже нельзя».
Но и с «ноет под лопаткой» жить больше не мог.
Дверь в конце коридора открылась. Вышла женщина в синем свитере, прижимала бумажку к груди. Все в очереди посмотрели на неё. Коля тоже посмотрел. Женщина прошла мимо, не глядя ни на кого.
Он подумал: интересно, ей сказали что-то плохое или хорошее. По лицу не понять.
По лицу вообще редко понять.
Номерок он снова скомкал. Разгладил. Положил на колено.
Четырнадцать.
Батарея под окном грела хорошо, почти горячо. Пахло краской, его краской, он сам это пространство немного испортил своим запахом. Неудобно получилось. Хотя все тут со своими запахами. Это поликлиника, куда уж.
Он откинулся на спинку стула. Закрыл глаза на секунду.
Лёха теперь ходит с тростью. Временно, говорят. Но ходит с тростью. Смеётся над этим, рассказывает байки, как в больнице медсестра перепутала его с другим пациентом. Лёха умеет так, смеяться над тем, над чем смеяться неловко.
Коля так не умеет.
Он открыл глаза. Посмотрел на свои руки.
Краска на суставах. Серо-белая. Работа.
Ладно. Подождём четырнадцатого.
***
Раиса Семёновна пришла сюда пешком. Не потому что далеко идти, а потому что торопиться некуда. Она давно перестала торопиться. Когда торопишься, не замечаешь, как всё идёт мимо.
Она выбрала дальний стул, у окна, и аккуратно опустилась на него, расправив сначала пальто, потом платок на коленях. Сумку поставила рядом, на пол. Внутри лежал бумажный пакет из аптеки, направление, пустой термос, который она взяла зачем-то по привычке, и конфеты, которые она брала с собой всегда и всюду ещё с тех пор, как Сеня был жив.
Сеня любил карамель.
Она достала одну конфету. Развернула медленно, фантик зашуршал, и несколько человек в очереди невольно посмотрели в её сторону. Раиса Семёновна этого не заметила. Она смотрела на конфету.
Не ела. Просто держала.
Сене в этом году было бы семьдесят восемь. Они бы уже, наверное, не ходили по врачам сами, возраст не тот. Детей бы попросили. Дети бы отвезли, поворчав немного, что опять пятница и пробки. Она бы сделала вид, что не слышала ворчания.
Но Сени не было уже четыре года. И детей здесь не было, потому что она не позвонила. Зачем их беспокоить по пустякам. Это просто плановый осмотр. Доехала, дойдёт, вернётся.
Коридор был светлым. Лампы гудели, как всегда гудят в казённых местах, монотонно и немного сонно. Раиса Семёновна прислонилась спиной к стене и закрыла глаза.
Она думала о Зине.
Зина умерла в прошлом мае. Подруга с шестого класса, с того самого осеннего дня, когда Раиса разлила чернила на её тетрадь и было очень стыдно. Зина тогда только посмотрела и сказала: «Ладно». Вот и всё. Они дружили потом шестьдесят лет.
На похоронах Раиса Семёновна думала: надо было чаще звонить. Последние два года Зина болела серьёзно, и звонки давались ей с трудом, она быстро уставала от разговора. Раиса звонила раз в неделю, чтобы не утомлять. Думала, что бережёт.
А надо было каждый день. По пять минут. Просто голос.
Теперь поздно думать об этом.
Конфетный фантик она сложила аккуратно, четыре раза, и убрала в карман. Мусор в коридоре не оставляла никогда.
Конфету так и не съела.
Она открыла глаза. Посмотрела в окно. Там были ветки. Голые, ноябрьские. За этими ветками она когда-то видела совсем другое: их двор, тополь, под которым Сеня учил Мишу ездить на велосипеде, соседку Лёлю, которая всегда выходила покурить в девять вечера и у которой была смешная шляпка. Лёля тоже умерла. Три года назад.
Из всех, кто жил в их доме, когда они туда въехали, живых осталось, может, четверо. Или трое.
Она не считала. Считать не хотелось.
Главное, что сама ещё здесь. Ещё ходит. Ещё приходит в поликлинику сама, пешком, и сидит в очереди, и держит в руках конфету, которую не ест.
Это тоже что-то значит.
Рядом кашлянул молодой человек. Тот, в строительной куртке. Она покосилась. Руки у него были тёмные от краски, и он их разглядывал с таким выражением, будто они были чужие.
Раиса Семёновна знала это выражение. Она сама так смотрела на свои руки после того, как умер Сеня. Тело продолжает что-то делать, а ты не очень понимаешь, зачем.
Потом привыкаешь.
Или не привыкаешь, просто продолжаешь.
Она поправила платок и посмотрела на номерок. Двадцать три. Её очередь не скоро. Ну и хорошо. Спешить некуда. Дома никто не ждёт, кроме кота Рыжика, но Рыжик подождёт. Он терпеливый.
Она снова достала конфету.
На этот раз развернула, положила в рот. Карамель была ванильной, немного приторной, но Сеня именно такие и любил. Она покупала их по привычке, хотя сама предпочитала шоколад.
Странная вещь, привычка. Человека нет, а привычка осталась.
За окном качнулась ветка. Значит, всё-таки есть ветер. Просто несильный.
***
Марьяна пришла с тремя слоями шарфа и так его и не сняла.
В помещении было тепло, даже душновато, она это понимала, но развязывать шарф не стала. Не потому что холодно. Просто он был как что-то своё, плотное, привычное. Надетое поверх.
Она сидела в середине ряда и держала телефон. Листала. Не читала ничего, буквы плыли, смысл не складывался. Просто листала, потому что смотреть в стену было хуже.
Направление ей дали две недели назад. Она положила его в сумку и забыла. Нашла вчера, когда искала другую бумажку. Увидела дату. Поняла, что если не пойти сегодня, то придётся перезаписываться, а это снова ждать, а ждать, значит, думать об этом ещё дольше.
Лучше пойти. Лучше узнать.
Она повторяла себе это всю дорогу в автобусе. «Лучше узнать». Это звучало разумно. Взрослые люди так и делают: идут и узнают, а не сидят дома и накручивают.
Но она именно что накручивала. Три недели уже.
Всё началось с того, что она нашла в интернете статью. Не специально. Просто читала что-то другое, и сбоку была ссылка, она кликнула. Там было написано про симптомы, которые нельзя игнорировать. Она прочитала список и поняла, что у неё есть два пункта из восьми.
Два из восьми, это же немного. Это почти ничего.
Но потом прочитала ещё одну статью. Там было написано другое.
Телефон она убрала в сумку и достала снова через полминуты.
Дети сейчас у свекрови. Она отвезла их с утра, сказала, что по делам. Свекровь не спросила, по каким. Хорошая женщина, не лезет. Или просто устала лезть, Марьяна не знала.
Артёмке шесть лет. Настюшке четыре. Если с ней что-то, они ещё маленькие совсем. Им нужна мама. Артём только недавно научился завязывать шнурки, он так гордился, показывал всем. Настя боится темноты и спит с ночником, который нужно включать определённым образом, потому что если нажать не так, он мигает, и она просыпается.
Марьяна знает, как нажимать. Муж путает. Он хороший, но путает.
Она сжала телефон.
Глупо. Она сама понимала, что глупо. Два пункта из восьми, и она уже распределяет детей. Это называется тревожность, это не диагноз, это особенность. Ей так говорили.
Но всё равно.
Всё равно сидишь в очереди и думаешь, что вот если сейчас скажут что-то нехорошее, то кто включит ночник.
Она почувствовала, что глаза стали горячими. Вот только этого не надо. Не здесь. Не в коридоре поликлиники, среди чужих людей, которые сидят рядом и у которых свои очереди и свои ночники.
Она часто заморгала. Посмотрела в потолок. Там была лампа, гудящая, белая, немного грязная по краям.
Не плакать.
Взяла себя в руки. Выдохнула.
Рядом сидел подросток, длинный, в наушнике в одном ухе. Телефон у него лежал экраном вниз, и он смотрел в пол. Марьяна покосилась на него. Молодой совсем, лет семнадцать. Один, без родителей. Что он здесь делает один.
Хотя не её дело. У всех свои причины.
Номерок лежал рядом с ней на стуле. Она его не взяла в руки ни разу. Просто положила и оставила.
Девятнадцать. Скоро.
Она снова открыла телефон. Нашла фото Артёма. То, где он со шнурками. Стоит и смотрит в камеру с таким лицом, будто только что совершил что-то важное. Потому что и правда совершил.
Марьяна смотрела на это лицо и думала: ладно. Пусть скажут что угодно. Разберёмся.
***
Дима пришёл за мамой.
Так он себе говорил всю дорогу. Просто подвёз. Просто подождёт. Мама попросила, он не смог отказать, потому что она редко просит. Значит, подождёт.
Номерок он взял тоже. Не потому что собирался заходить. Просто регистраторша протянула, он взял автоматически. Потом посмотрел на него. Восемь. Сунул в карман.
Мама зашла в кабинет семь минут назад. Он считал.
Дима сидел у стены, вытянув ноги, и смотрел в телефон. Телефон лежал экраном вниз на коленях. Он его перевернул вниз, когда понял, что листает одно и то же, не видя ничего.
В одном ухе был наушник. В другом он слышал коридор.
Гудение лампы. Чьё-то дыхание. Шуршание. Кто-то кашлянул далеко, в самом конце.
Мама пришла к врачу по делу, которое он узнал случайно. Нашёл распечатанный снимок на столе, когда искал зарядку. Она не убрала, значит, не ожидала, что он найдёт. Или убрала, да не туда.
Он тогда ничего не сказал. Сделал вид, что не видел.
Но видел.
И теперь сидит и ждёт, и не знает, как должен выглядеть человек, который ждёт и делает вид, что всё нормально. Он пробовал смотреть в телефон. Не помогало. Пробовал в потолок. Тоже не то.
Семнадцать лет. Вроде уже не маленький. Вроде бы.
Мама всегда говорила, что он у неё взрослый. Самостоятельный. Сам в школу, сам уроки, сам разберётся. Он и разбирался. Привык.
А сейчас не разбирается.
Потому что сейчас мама за той дверью, и он не знает, что там говорят. И не знает, выйдет она с облегчённым лицом или с тем другим, с которым люди выходят из кабинетов врачей и потом долго смотрят в стену.
Он видел такое лицо. У тёти Вали, три года назад. Она тогда вышла из такой же двери, и дядя Паша сразу всё понял по лицу, и они молча пошли к выходу, держась за руки. Дима тогда ждал в машине, смотрел в окно и думал, что взрослые умеют держаться.
Теперь не знал, умеет ли он.
Из-за соседней двери доносился приглушённый голос, неразборчивый. Разобрать слова нельзя было, только интонацию. Ровная. Деловая. Ничего страшного.
Дима выдохнул.
Потом снова задержал дыхание.
Женщина напротив тихо плакала. Он увидел случайно, когда поднял взгляд. Она не вытирала слёз, просто сидела и смотрела в телефон, а по щекам шло. Дима посмотрел и отвёл взгляд, как будто не заметил, потому что так правильнее.
Потом снова посмотрел.
Она была немолодая, лет сорок, наверное. Шарф в три слоя. Рядом на стуле лежал номерок. Она его не держала.
Он не знал, что у неё. Не знал, почему плачет. Но подумал вдруг, что она тоже, наверное, за кого-то боится. Или за себя. Это одно и то же, в общем-то.
Он достал номерок из кармана. Посмотрел.
Восьмёрка. Синяя. Немного смятая, потому что он её комкал в кармане, не замечая.
Расправил. Положил на колено.
И подождал.
***
Конфета упала со звуком, которого никто не ожидал.
Раиса Семёновна задремала на секунду, голова качнулась, рука разжалась. Карамелька в шуршащем фантике стукнулась об линолеум и поехала под стул. Она открыла глаза, не сразу поняла, что случилось, наклонилась, но не достала.
Коля уже тянулся за конфетой.
Он поднял её с пола, стряхнул невидимую пыль и протянул обратно. Не сказал ничего. Просто протянул.
Раиса Семёновна взяла.
Сказала: «Спасибо, сынок».
Он кивнул и отвернулся.
Нина, которая всё это видела краем глаза, переложила сумку с колена на колено и снова посмотрела в окно. Марьяна убрала телефон. Дима поднял взгляд, увидел, что всё уже закончилось, опустил взгляд обратно.
Коридор снова стал тихим.
Лампа гудела. Батарея грела. За окном ветки стояли как стояли.
Нина почувствовала что-то странное. Она не сразу поняла что. Потом поняла: она смотрела на номерок в своей руке. И только сейчас заметила, что все в очереди держат номерки. Пожилая женщина с платком держит двумя руками, осторожно, как держат что-то, что легко потерять. Молодой в куртке держит на колене, расправленный. Женщина в шарфе взяла свой со стула и сжала в кулаке. Мальчик у стены крутит в пальцах, не глядя.
Никто из них не договаривался.
Никто не смотрел друг на друга.
Просто все держали.
Нина не знала, что думают остальные. Не знала, кто из них боится больше, кто меньше. Не знала, что у них за направления и что им скажут сегодня. Но она вдруг почувствовала, совершенно отчётливо, что этот коридор, эти серые стулья, этот кислый запах и гудение лампы, всё это они держат вместе. По кусочку. Каждый свой.
И это почему-то немного помогало.
Она не знала, чем именно. Просто помогало.
***
Дверь открылась.
Медсестра выглянула в коридор и сказала:
«Семёрка».
Нина встала. Сумку перехватила в одну руку, потому что надо было идти. Сделала шаг, потом второй.
У порога обернулась.
Она не собиралась оборачиваться. Просто обернулась.
Коля смотрел в окно. Раиса Семёновна держала конфету и смотрела куда-то в середину коридора, туда, где ничего не было. Марьяна уставилась в телефон, но большой палец не двигался. Мальчик у стены поднял взгляд, встретился с ней глазами и снова опустил.
Нина постояла секунду.
Потом вошла в кабинет.
Дверь закрылась. Коридор остался таким же. Лампа гудела. Батарея грела. Номерки лежали в руках.
Раиса Семёновна развернула новую конфету. На этот раз съела сразу, не глядя. Коля потёр краску на суставах и понял вдруг, что плечо почти не ноет. Или ноет, но не так. Марьяна убрала телефон в сумку и не достала его обратно. Просто сложила руки на коленях.
Дима достал наушник из уха. Оба.
И услышал всё: гудение лампы, чьё-то тихое дыхание, далёкий кашель, шуршание фантика, скрип стула, ветер за стеклом, который был всё-таки.
Он сидел и слушал.
За окном качались ветки.
Не сильно. Просто так, туда-сюда. Как будто кто-то дышал снаружи, медленно и ровно.
Очередь ждала.