Вера пришла в поликлинику не с утра, как все нормальные люди, а почти к обеду, когда у регистратуры уже сидели самые злые. Ночью у нее так свело бок, что она два раза вставала, ходила по кухне и пила теплую воду из кружки с отколотой ручкой.
Утром Павел только буркнул из спальни, чтобы она записалась через телефон, не лезла без очереди и вообще перестала себя накручивать. Сам он ушел рано, еще до восьми, сказал, что на объект, и даже чай не допил.
У терапевта записи не было на три дня вперед. Вера постояла у окошка, выслушала, что без талона только по живой очереди, и села на край жесткой скамьи напротив кабинета. Народу было много. Женщина в сиреневом берете ругалась, что ей только спросить.
Мужчина с кашлем все время открывал окно, а санитарка его закрывала. Пахло мокрыми куртками, таблетками и дешевым мылом из туалета.
Вера достала из сумки направление на узи, старые очки в футляре, потом снова все убрала. Бок тянуло тупо и противно. Она посмотрела на часы, подумала, что надо бы позвонить Павлу, чтобы вечером купил сметану и хлеб, и тут увидела его в конце коридора.
Сначала даже не испугалась. Просто не поверила. Павел шел быстро, чуть сутулясь, как всегда, когда торопился, и одной рукой придерживал под локоть молодую женщину в бежевом пуховике. Та шла осторожно, будто после температуры или после плохой ночи. В другой руке Павел нес ее карту, сложенную пополам, и пакет из аптеки.
Он остановился у кабинета гинеколога, наклонился к ней, что-то сказал. Женщина кивнула. Вера видела только ее щеку и темную прядь, выбившуюся из-под шапки. Потом Павел поднял глаза и заметил жену.
Лицо у него стало не виноватое, не испуганное, а злое. Как будто это она сделала что-то не так.
Он сразу отпустил локоть той женщины и подошел к Вере.
– Ты что здесь делаешь?
Вера даже не сразу встала.
– А ты?
– Я спросил, что ты здесь делаешь.
– К врачу пришла. Без тебя, представляешь. А ты на объекте вроде.
Павел дернул щекой.
– Не начинай. Я по делу.
Он быстро оглянулся на женщину в бежевом пуховике. Та стояла у стены и делала вид, что рассматривает объявление про диспансеризацию, но руки у нее дрожали. Медкарта была прижата к груди, будто ее могли отнять.
– Это кто? - спросила Вера.
– Нина. Родня. Дальняя.
– Чья?
– Моя. По теткиной линии.
– У тебя тетка в Костроме была, ты сам говорил, что детей у нее нет.
– Вера, не цепляйся к словам.
– А к чему цепляться? К локтю?
Он сел рядом, слишком близко, коленом коснулся ее сумки и заговорил тихо, сквозь зубы:
– Ей нужна помощь. У человека проблемы. Я подвез, завел, что такого?
– К гинекологу?
Он отвернулся, будто устал.
– Да хоть к космонавту. Тебе обязательно тут устраивать?
Нина подошла ближе. Лицо у нее было простое, не наглое, даже какое-то измученное. Не девочка, но и не ровня Вере. Губы сухие, глаза красные, как после бессонницы.
– Здравствуйте, - сказала она тихо. - Вы не подумайте. Павел Петрович правда помогает. Просто у меня никого тут нет.
Павел Петрович. Так его называли только посторонние и сантехники из жэка.
Вера посмотрела на мужа.
– Давно никого нет?
– Вера, перестань.
– Я у нее спрашиваю.
Нина опустила глаза.
– Третий год.
У Веры бок перестал болеть. Вообще. Будто в теле просто переключили боль с одного места на другое.
Из кабинета гинеколога выглянула медсестра и крикнула:
– Нина Сергеевна, заходите.
Павел тут же встал.
– Иди. Я здесь.
Нина пошла к двери, но перед самым входом оглянулась на Веру. В этом взгляде не было ни победы, ни вызова. Только стыд и какая-то усталая решимость, от которой Вере стало еще хуже.
Павел опять сел рядом.
– Ты только не раздувай, слышишь? Потом дома поговорим.
– О чем? О теткиной линии?
– О том, что ты любишь делать выводы с потолка.
– А ты любишь врать глядя в лицо.
Он резко поднялся.
– Мне сейчас не до этого.
– А мне, значит, самое время?
Люди в коридоре уже смотрели открыто. Женщина в сиреневом берете перестала жаловаться и уставилась на них с жадным интересом. Вера почувствовала, как к щекам приливает жар. Самое унизительное было не то, что она увидела мужа не там и не с той. Самое унизительное было то, что он опять говорил с ней как с неудобной дуре, которую надо быстро заткнуть и отодвинуть.
Он протянул руку к ее сумке.
– Дай направление. Я тебя потом сам запишу.
Вера отдернула сумку.
– Не трогай.
Ее вызвали неожиданно быстро. Кто-то не пришел, и медсестра махнула:
– Следующая. Если без записи, заходите.
Вера встала.
– Сиди со своей дальней родственницей, - сказала она негромко и вошла в кабинет, не глядя на Павла.
У терапевта она почти не слышала, что ей говорят. Давление, анализы, узи, возможно, камень, не тянуть. Вера кивала и смотрела на стол, где лежал пластмассовый календарь с котятами. Когда врач спросила, есть ли у нее стресс, Вера ответила:
– Нет. Обычное.
Потом вышла в коридор. Павла и Нины уже не было.
На улице моросило. Асфальт был серый, скользкий, у крыльца курили двое мужчин в халатах. Вера стояла с бумажками в руках и не могла решить, идти домой или сесть на автобус и поехать куда-нибудь не к себе. Но пошла домой. Куда еще.
***
Квартира встретила ее привычным запахом жареного лука, хотя утром она ничего не жарила. Соседка снизу, наверное, опять готовила на два дня вперед. Вера сняла сапоги, повесила пальто и сразу увидела на тумбочке ключи Павла. Значит, он уже был дома и ушел снова.
На кухне в мойке стояла чашка с кофейной гущей. Павел никогда за собой не мыл нормально, только споласкивал. Вера машинально пустила воду, потом выключила. Села. Достала телефон.
Хотела написать дочери, но не стала. Алене тридцать, своя семья, двое детей, ипотека. Она приедет, конечно, но сначала скажет: мама, успокойся, может, ты не так поняла. Все всегда сначала думают, что жена поняла не так. Будто мужья специально делают все прозрачно и честно, а жены потом от скуки выдумывают.
Она прошла в прихожую, сняла с крючка Павлову куртку, зачем-то проверила карманы. Старый чек из автомагазина, мятая салфетка, жвачка без обертки. Ничего такого, за что можно было бы ухватиться и сразу сказать себе: вот. Но от этой пустоты стало только хуже. Значит, он давно научился не оставлять следов там, где она смотрит.
Павел вернулся через полтора часа. Открыл дверь своим ключом, как будто ничего не случилось. Прошел в комнату, переоделся, включил телевизор. Это тоже было его любимое: сначала шум в доме, потом разговор.
Вера вошла к нему и встала у двери.
– Теперь говори.
Он не обернулся.
– Я голодный. Дай поем сначала.
– Нет.
Тогда он взял пульт и убавил звук.
– Ну что ты хочешь услышать? Девка из родни. Приехала на обследование. Живет одна. Я помог.
– Третий год?
– Она имела в виду, что здесь одна третий год.
– А почему Павел Петрович?
– А как ей меня звать? Пашенька?
Вера подошла ближе.
– Ты с ней спишь?
Он посмотрел на нее так, будто она сказала что-то неприличное за столом при детях.
– Ты вообще соображаешь, что несешь?
– Я очень хорошо соображаю. Ты был в поликлинике не на объекте. Ты держал в руках ее карту. Ты повел ее к гинекологу и сказал ей: я здесь.
Он встал, высокий, тяжелый, сразу занял собой всю комнату.
– И что? Я, может, должен был ее на улице бросить?
– Почему ты вообще должен был?
Он промолчал. Потом сказал свое обычное:
– Не начинай.
И тут Вера поняла, как давно ненавидит эти два слова. И как долго жила с мыслью, что после них надо правда остановиться, чтобы не быть склочной, не быть тяжелой, не быть той самой женщиной, от которой бегут. Сколько раз она уже глотала после этого. За столом, в машине, на даче, ночью, когда он отворачивался к стене. Не потому, что верила ему, а потому, что берегла хоть какой-то порядок.
– Нет, - сказала она. - Наоборот. Только начали.
Павел взял куртку.
– Сейчас не время. Мне надо съездить по делу.
– К ней?
Он уже надевал ботинки.
– Вера, ты сама себя доведешь.
– А кто меня до этого довел?
Он дернул дверью так, что в прихожей качнулся старый настенный календарь.
Она не плакала. Села на пол у шкафа, где лежали зимние шарфы, и увидела под нижней полкой прозрачный файл с бумагами. Павел обычно швырял все подряд как попало: чеки, квитанции, страховки. Вера потянула файл к себе. Сначала хотела просто убрать. Потом раскрыла.
Сверху лежали чеки из аптеки. Не один и не два. На суммы, которые Павел никогда бы не потратил даже на себя. Ниже были переводы с карты. Получатель: Нина Сергеевна Крылова. Еще ниже копия договора найма квартиры, где в графе контактное лицо стоял номер Павла. И медицинская выписка. Вера увидела фамилию Нины и строчку, от которой у нее в глазах поплыло: сопровождать пациентку с ребенком, дообследование рекомендовано по месту жительства.
С ребенком.
Она перечитала еще раз. Потом еще. На четвертый раз буквы уже плыли не от непонимания, а от того, что внутри стало пусто и звонко. Как бывает, когда в доме вдруг отключают свет, а ты по привычке еще тянешься к выключателю.
Телефон зазвонил в руке так резко, что она дернулась. Алена.
– Мам, ты чего? Я тебе звонила два раза.
Вера только выдохнула.
– Приезжай.
– Что случилось?
– Просто приезжай. И Антона не бери.
Алена приехала через сорок минут, в расстегнутой куртке, с сумкой через плечо и сразу с тем лицом, каким взрослые дочери смотрят на матерей, когда боятся услышать самое неприятное, но еще надеются, что это давление или ссора из-за денег.
Вера молча протянула ей бумаги.
Алена читала долго. Потом села.
– Это что… у него ребенок?
– Не знаю. Но очень похоже.
– Сколько ему?
– Не написано.
Алена подняла на мать глаза. В них было уже не недоверие, а ярость.
– Ты ему звонила?
– Нет.
– Я позвоню.
– Не надо.
Но Алена уже набирала. Павел ответил не сразу.
– Пап, ты где?
Пауза.
– Домой едь. Срочно.
Еще пауза. Потом Алена сказала совсем чужим, сухим голосом:
– Нет, это не мамины фантазии. Тут бумаги. И если ты сейчас не приедешь, я сама приеду туда, где ты есть.
После звонка она ходила по кухне из угла в угол, теребила молнию на куртке и никак не могла успокоиться.
– Я же помню, мам, как он тогда летом к тебе в деревню почти не ездил. Все работа, работа. Ты еще его оправдывала. Говорила, сезон, объект, люди подводят.
Вера не ответила. Она тоже помнила. И как звонила ему вечерами от матери, а он говорил, что устал и перезвонит. И как приехал тогда один раз на два дня с банкой меда, будто этим можно закрыть все остальное. Память, как назло, не приходит сразу. Сначала держится за привычную версию. А потом начинает вытаскивать мелочи, от которых уже не отвернешься.
Павел приехал через час. Не один.
Когда дверь открылась, Вера почему-то уже знала, что увидит Нину. Та стояла за его плечом, в том же бежевом пуховике, только без шапки. Волосы были собраны кое-как, как у людей, которым давно не до вида. Павел вошел первый.
– Это лишнее было, - сказал он дочери.
– Лишнее было другое, - ответила Алена.
Нина осталась у порога.
– Я могу уйти, - сказала она. - Только вы все равно должны знать.
Павел обернулся к ней резко:
– Я сам скажу.
– Да что ты скажешь, пап? - Алена уже почти кричала. - Что это опять теткина линия?
Вера стояла у стола и держалась за спинку стула, чтобы не сесть раньше времени.
Павел снял куртку, будто пришел после работы, а не ломать остатки семьи.
– Ребенок мой, - сказал он наконец. - Мальчик. Шесть лет.
На кухне тикали часы. Старые, с хриплым ходом. Вера сама когда-то настояла их не выбрасывать.
Алена закрыла рот ладонью.
– Шесть? - спросила Вера. - Шесть лет?
Павел кивнул.
– И сколько лет ты собирался быть добрым дядей?
– Не так все было.
– А как? - Вера сама удивилась, что голос у нее ровный. - Расскажи. Мне даже интересно. Я тут, оказывается, шесть лет живу рядом с человеком, который утром ест мою яичницу, а потом везет другую женщину к врачу.
Нина подняла голову.
– Он не живет со мной, если вы это думаете. И не обещал уходить от вас. Я не за этим пришла.
– А за чем? - спросила Алена.
Нина сглотнула.
– У сына сердце. Не совсем хорошо. Нас направили сюда. Я одна бы не справилась.
– И поэтому мой отец у вас контактное лицо?
Павел зло посмотрел на дочь.
– Хватит на нее орать. Тут я виноват.
– Наконец-то, - сказала Алена.
Вера медленно села. Ей вдруг стало холодно, хотя батареи были горячие.
– Когда? - спросила она.
Павел потер лицо ладонью.
– Тогда, когда ты к матери своей ездила почти на все лето. Шесть лет назад. Один раз все было. Потом она сказала про ребенка не сразу.
– Один раз, - повторила Вера.
Нина тихо сказала:
– Не один. Не надо сейчас врать хотя бы тут.
Павел резко повернулся к ней.
– Ты замолчи.
И вот это было, наверное, хуже всего. Не измена. Даже не ребенок. А этот тон человека, который привык всем раздавать места: одной молчать, другой не начинать, третьей не вмешиваться. И все годы они, как дуры, жили по этим его правилам.
– Нет, - сказала Вера. - Пусть говорит.
Нина посмотрела прямо на нее.
– Я работала тогда в магазине у вокзала. Он часто заходил. Потом помог с документами, когда хозяйка меня выгнала. Снял квартиру на первое время. Говорил, что дома давно все пусто, просто вы привыкли друг к другу. Потом сказал, что уходить не будет, потому что дочь, внуки, возраст, квартира. Я не ждала уже ничего. Мне бы только сына поднимать. Но в этот раз без него я бы не довезла. У мальчика приступ был в декабре. Я испугалась. Он сам сказал: поехали, я договорюсь.
– А почему в поликлинике ты сказала третий год? - спросила Вера.
Нина замялась.
– Потому что я вас увидела и растерялась. Я здесь действительно третий год. Снимаю. До этого в области жила. Сын тогда маленький был, потом сад, работа. Я не знала, что сказать. Что есть ребенок от вашего мужа? Прямо там, в коридоре?
Ответ был грубый, но честный. И от этого еще хуже.
Алена отвернулась к окну и заплакала зло, беззвучно, будто ей было стыдно при этих людях.
Павел сел и тяжело выдохнул.
– Я деньги давал. Не бросал. Что вы сейчас хотите? Чтобы я мальчика на улицу выкинул?
– Опять, - сказала Вера. - У тебя все сводится к одному: или молчите, или я кого-то бросаю на улицу. А между этим, видимо, ничего нет.
Он посмотрел на нее впервые не сверху вниз, а с тревогой.
– Вер, ну а что теперь? Ну случилось. Давно уже случилось. Мы же жили.
– Кто это мы?
Он не ответил.
Нина тихо сказала:
– Я правда не хотела сюда приходить. Он сам сказал, что так будет быстрее, если через знакомого врача.
– У него и тут знакомый врач, - усмехнулась Алена сквозь слезы. - Конечно.
***
Вера встала.
– Все. Хватит.
Они замолчали.
– Алена, проводи Нину.
– Мам…
– Проводи. Она не мне клялась.
Нина на секунду задержалась, будто хотела что-то еще сказать, но только кивнула. Перед уходом она положила на тумбочку упаковку детского сиропа, видно, вытащила машинально из пакета, и Вера вдруг увидела весь этот чужой кусок жизни: ложки с делениями, жаропонижающее ночью, очереди к кардиологу, маленькие майки на батарее, пакет со сменной обувью в садик. Не картинка из кино, а чья-то тяжелая, простая жизнь. От этого злость не уходила, но становилась еще муторнее.
Когда за ними закрылась дверь, Павел сразу заговорил быстрее, почти суетливо, как человек, который боится тишины больше крика:
– Вера, ты только не делай глупостей. Мы с тобой сколько лет. Из-за этого все перечеркнуть?
– Из-за этого?
– Я не ушел. Я был здесь. Я семью содержал.
– И ту тоже.
– Не начинай опять.
Она подняла руку.
– Скажешь еще раз, и я тебе чашку об голову разобью.
Он замолчал. Наверное, впервые за все годы.
Вера подошла к буфету, достала его дорожную сумку, ту самую, с которой он когда-то ездил в командировки, и поставила перед ним.
– Собирайся.
– Ты в своем уме?
– В полном. Куда угодно. К сыну, к дальней родственнице, на объект. Сегодня ты тут не ночуешь.
– Это моя квартира тоже.
– Завтра поговорим про квартиру. Сегодня ты уходишь.
Он не двигался.
Тогда Вера открыла шкаф сама. Сложила рубашки, носки, бритву, лекарства от давления. Все, как будто провожала его в санаторий. Только руки дрожали так, что упаковка таблеток упала на пол.
Павел смотрел и не помогал.
– Ты потом пожалеешь, - сказал он тихо.
– Может быть. Но не сегодня.
Вернулась Алена. Увидела сумку, ничего не спросила. Только встала рядом с матерью.
Павел посмотрел сначала на одну, потом на другую. Видно было, что он до конца не верит. Ему казалось, как и всегда, что сейчас поговорят, устанут, поплачут и разойдутся по своим привычным местам. Что кухня все стерпит, стены все впитают, а утром Вера поставит чайник как обычно.
Но Вера открыла входную дверь.
– Иди.
Он взял сумку не сразу.
– Алена, ты тоже считаешь это нормальным?
Дочь вытерла щеки.
– Нормальным было бы, если бы ты шесть лет назад не врал. А сейчас уже поздно спрашивать, что я считаю.
Он ушел. Без хлопка, без угроз. Только на лестнице долго возился с молнией сумки, будто не мог закрыть до конца.
Вера подошла к окну и увидела, как он вышел из подъезда, поставил сумку на лавку, закурил, хотя давно обещал бросить, потом достал телефон. Не ей звонил. Это было видно даже со второго этажа по тому, как быстро начал ходить туда-сюда возле детской песочницы. Потом поднял голову на окна, но Вера уже отошла.
***
Ночью Вера почти не спала. Бок опять тянуло, но теперь она хотя бы понимала, от чего ей по-настоящему плохо. Алена уснула на диване в зале, не захотела уезжать. В два часа Вера вышла на кухню, налила воды и увидела на тумбочке детский сироп, забытый Ниной. Маленький, с желтой крышкой.
Она долго смотрела на него, потом убрала в пакет с бумагами Павла.
Утром было тихо. Не той красивой тишиной, про которую любят писать, а обычной квартирной: холодильник гудит, соседи сверху двигают стул, во дворе скребет лопатой дворник. Алены уже не было, только записка на столе: Я приеду вечером. Поешь что-нибудь.
Вера села у окна в халате, надела старые очки из футляра и стала смотреть, как во дворе женщина в красной шапке ведет мальчика в сад. Мальчик упирался, волок за собой машинку на веревке. Женщина торопилась, но все равно поправила ему шарф.
Телефон звонил два раза. Павел. Она не взяла.
Потом пришло сообщение: давай без глупостей. Надо спокойно обсудить.
Вера прочитала, удалила и пошла умываться.
В зеркале была не брошенная жена из жалостливых разговоров, а усталая женщина с серым лицом, которой сегодня надо снова идти в поликлинику, сдавать анализы, потом, возможно, ехать к юристу, а вечером отвечать на вопросы дочери и, может быть, брата. Ничего красивого, ничего победного. Просто жизнь, которая вдруг вылезла из-под старого ковра во всей пыли.
Она достала из шкафа чистую блузку, оделась, собрала волосы, взяла сумку. Бумаги Павла лежали отдельно. Детский сироп тоже.
Перед выходом Вера оглядела кухню. На столе стояла чашка с отколотой ручкой. Та самая, из которой она ночью пила теплую воду. Павел всегда ругался, что пора выбросить, а она оставляла, потому что и так сойдет.
Она взяла чашку и без всякой злости бросила в ведро.
Потом закрыла дверь и пошла вниз по лестнице, держась за перила крепче, чем обычно. Ей еще было больно, стыдно и муторно. Но самое страшное уже сидело не в неизвестности. Самое страшное она вчера увидела своими глазами, в коридоре поликлиники, где пахло мокрыми куртками и дешевым мылом.
Теперь оставалось жить с правдой, а не с его вечным не начинай.