— Он куда спать ляжет? — спросила Маша.
— Ну... на диване, — сказала мама.
— На каком диване?
— На том, что в гостиной.
— Мам, у меня однушка.
Пауза.
— Ну и что?
Маша Громова жила одна уже четыре года, и это были лучшие четыре года в её жизни. Не потому что до этого было плохо — просто когда живёшь одна, никто не ест твой йогурт из холодильника, никто не оставляет мокрое полотенце на кровати и никто не говорит в одиннадцать вечера «ты уже спать?».
Квартиру она купила сама — небольшую, на Петроградке, с высокими потолками и окном, из которого в хорошую погоду был виден краешек неба между домами. Маша сделала в ней ремонт по своему вкусу: светлые стены, деревянный пол, никакого хрусталя и ковров. Мама один раз приехала, посмотрела и сказала «минималистично». Маша поблагодарила.
Серёжа был братом. Младше на три года. Человеком, которого Маша любила — но на расстоянии. На расстоянии Серёжа был милым, смешным, иногда трогательным. Вблизи — это был тридцатидвухлетний мужчина с феноменальной способностью превращать любое пространство в творческий беспорядок и абсолютной уверенностью в том, что жизнь сама как-нибудь наладится.
Пока она налаживалась, он менял работу в среднем раз в восемь месяцев.
История с жильём была простая и, как все простые истории в Серёжином исполнении, имела несколько дополнительных слоёв.
Серёжа снимал квартиру с другом Димой. Дима решил жениться. Невеста Димы сочла, что жить втроём не входит в её планы. Дима поддержал невесту. Серёжа оказался лишним.
— Ну это же нечестно, — объяснял он маме по телефону. — Мы с Димой три года жили, всё было нормально, а тут какая-то Алина и всё, до свидания.
Мама с ним согласилась. Мама всегда с ним соглашалась — это была её материнская позиция, выработанная годами и не поддающаяся пересмотру.
— Машенька, — позвонила она в среду вечером, — у Серёжи проблемы с жильём.
— Слышала, — сказала Маша.
— Он ищет квартиру, но сейчас цены такие, ты же понимаешь.
— Понимаю.
— И пока он ищет, ему негде жить.
— Мам, он может к вам переехать, у вас трёшка.
— Маша, ну ты же знаешь папу. Папа не хочет, у него давление.
Маша не вполне понимала связь между папиным давлением и Серёжиным присутствием в квартире, но уточнять не стала.
— Серёжа взрослый человек, — сказала она. — Пусть у друзей поживёт пока.
— Он спрашивал. Все заняты.
— Тогда в хостеле.
— Маша! — В голосе мамы появилась та особая нота, которую Маша про себя называла «включила скрипку». — Это же твой брат! Родной! Он в хостеле будет жить, как бездомный, а ты в своей квартире одна на тридцати метрах!
— На тридцати четырёх.
— Тем более! Серёжа остался без жилья, поэтому ты обязана пустить его к себе.
Маша отложила телефон на минуту.
— Мам, — сказала она, подняв телефон, — «обязана» — это сильное слово.
— Это правда.
— Нет. Обязана я платить налоги и соблюдать правила дорожного движения. Пускать брата жить к себе — это моё добровольное решение, и я его пока не приняла.
Мама помолчала — что само по себе было достижением.
— Хорошо, — сказала она наконец таким тоном, каким говорят «это ещё не конец». — Ты поговори с Серёжей сначала.
Серёжа позвонил на следующий день. Голос у него был виноватый и одновременно оптимистичный — редкое сочетание, которое давалось ему легко.
— Маш, слушай, я понимаю, что это неудобно...
— Угу.
— Но реально на месяц максимум. Я уже смотрю варианты, там пара квартир на примете, просто надо чуть подождать.
— Что значит «подождать»?
— Ну, одна освобождается через три недели, другая — в конце следующего месяца.
— Серёжа. Конец следующего месяца — это семь недель.
— Ну, примерно, — он помолчал. — Маш, я готов помогать с готовкой, с уборкой, буду очень аккуратным, честно. Помнишь, я в последний раз у тебя жил, как хорошо было?
Маша очень хорошо помнила последний раз. Это было два года назад, Серёжа прожил у неё «пару недель» — восемнадцать дней, в течение которых: занял её рабочий стол под собственный ноутбук, дважды забыл закрыть входную дверь на ключ, съел её любимый сыр «для пасты», который специально привозили из одной лавки на Невском, и как-то в пятницу привёл друга «на чай» — друг ушёл в воскресенье утром.
— Помню, — сказала Маша.
— Ну вот видишь.
— Серёжа, я помню это как аргумент «нет», а не «да».
Брат засмеялся — он умел смеяться над собой, это был его козырь.
— Маш, ну камон. Я исправился. Я теперь другой.
— Насколько другой?
— Радикально.
Маша позвонила подруге Кате. Катя была человеком практическим и в семейных вопросах придерживалась принципа «добрые намерения — не повод терять голову».
— Не пускай, — сказала Катя сразу.
— Но он брат.
— Да. И что?
— И мне его жалко.
— Маш, жалость — это нормально. Жалость, лежащая на диване в твоей гостиной — это уже другой разговор. Ты сама говоришь: он каждый раз «на месяц максимум», а потом живёт, сколько живётся.
— Ну, может, правда исправился.
Катя помолчала так, как молчат люди, которые хотят сказать «ты сама в это веришь?», но слишком воспитаны.
— Если пускаешь — условия на берегу, — сказала она. — Письменно.
— Катя, это брат, не квартирант.
— Маша. Именно потому что брат — письменно. С родственниками устные договорённости живут ровно до первого неудобного момента, а потом оказывается, что «ты же сама говорила» и «я так не понял».
Маша подумала про сыр. Про дверь. Про друга, который ушёл в воскресенье.
— Ладно, — сказала она.
Серёжа приехал в субботу с двумя сумками и пакетом, в котором что-то звякало.
— Это бутылки, — объяснил он. — Я купил, чтобы отметить.
— Что отметить?
— Воссоединение семьи.
— Серёжа, мы живём в разных районах, а не в разных странах.
— Тем не менее. — Он поставил сумки и огляделся с видом человека, прибывшего в хороший отель. — Слушай, ты переставила мебель.
— Это моя квартира.
— Нет, красиво. Мне нравится.
Маша показала ему распечатанный лист.
— Что это? — спросил Серёжа.
— Условия. Читай.
Серёжа взял лист. Читал долго — дольше, чем там было текста, что говорило о том, что он перечитывал.
Условий было семь. Во-первых: срок — ровно шесть недель, дата въезда и дата выезда прописаны. Во-вторых: рабочий стол не занимать, Машино рабочее место неприкосновенно. В-третьих: гости — только с предупреждением за сутки и только до одиннадцати вечера. В-четвёртых: продукты — Серёжины отдельно, Машины отдельно, трогать чужое нельзя. В-пятых: уборка — в порядке очерёдности, расписание на холодильнике. В-шестых: дверь закрывать на ключ всегда. В-седьмых: тишина после одиннадцати, Маша рано встаёт.
— Маш, — сказал Серёжа.
— Да.
— Это как... условия содержания под стражей.
— Это условия совместного проживания. Разница принципиальная.
— Пункт про продукты — ты серьёзно? Мы же семья.
— Серёжа, ты съел мой сыр.
— Это было два года назад!
— Пармезан за восемьсот рублей, который я берегла для ризотто.
Серёжа смотрел на неё.
— Ладно, — сказал он. — Давай ручку.
Первая неделя прошла удивительно хорошо.
Серёжа оказался действительно другим — или, по крайней мере, очень старался. Мыл посуду сразу, полотенце вешал на крючок, на Машин стол не садился. Один раз даже приготовил ужин — пасту с томатным соусом, вполне съедобную.
— Ты готовить научился? — удивилась Маша.
— Рутуб, — скромно ответил Серёжа.
— И давно?
— Месяца три. С тех пор как Дима начал с Алиной гулять по ночам и некому было готовить.
— То есть ты научился готовить от безысходности.
— Все великие кулинары начинали с безысходности.
Маша налила себе чай и подумала, что, возможно, она слегка драматизировала.
На второй неделе позвонила мама.
— Ну как вы там?
— Нормально, — сказала Маша.
— Серёжа не мешает?
— Пока нет.
— Вот видишь! — В голосе мамы было торжество человека, чья правота подтвердилась. — Я же говорила. Он взрослый, он аккуратный, ему просто нужно было немного повзрослеть.
— Мам, прошло десять дней.
— Ну и что. Главное — начало.
Маша хотела сказать что-то про сыр и про дверь, но решила подождать.
Гром грянул на семнадцатый день — в четверг, в половине восьмого вечера.
Маша пришла с работы, открыла дверь и обнаружила в своей однушке четырёх человек. Серёжа, двое незнакомых мужчин и девушка с розовыми волосами сидели вокруг журнального стола, на котором стояла пицца, стаканы и ноутбук с включённым сериалом.
— О, Маш, привет! — обрадовался Серёжа. — Это Лёха, Антон и Соня. Мы просто сериал смотрим.
— Просто сериал, — повторила Маша.
— Ну да. Хочешь пиццы?
Маша посмотрела на часы. Потом на стол. Потом на Серёжу.
— Пункт третий, — сказала она.
Серёжа моргнул.
— Гости — с предупреждением за сутки.
— Маш, ну это же спонтанно получилось, мы просто...
— За сутки.
— Но...
— Серёжа.
Лёха, Антон и Соня смотрели на эту сцену с нейтральным интересом людей, которые оказались свидетелями чужого семейного разбирательства.
— Ребят, — сказал Серёжа им, — вы, наверное...
— Да, мы пойдём, — быстро сказала Соня. Она явно была умнее остальных.
Через пять минут квартира опустела. Серёжа собрал стаканы, выбросил коробку из-под пиццы и стоял у кухонного порога с видом провинившегося, но не сломленного.
— Маш, прости. Реально, спонтанно вышло.
— Пункт третий, — повторила Маша, но уже без металла в голосе. — Серёжа, я не против твоих друзей. Я против сюрпризов у себя дома.
— Понял.
— Точно понял?
— Точно. — Он помолчал. — Можно я завтра их позову? Официально?
Маша посмотрела на него.
— Соня умная, кстати, — добавил он.
— Это вообще ни при чём.
— Ну просто к слову.
Шесть недель истекли в ноябре, в воскресенье.
Серёжа нашёл квартиру — небольшую студию в Купчино, по приемлемой цене, с нормальными соседями. Хозяйка оказалась пожилой женщиной, которая требовала депозит, трезвый образ жизни и категорически не разрешала дымить на лестнице.
— Идеально для тебя, — сказала Маша.
— Почему?
— Внешняя дисциплина тебе помогает.
Серёжа задумался и не стал спорить.
Он собрал вещи, протёр после себя полку в шкафу, вынес мусор и поставил в прихожей пакет.
— Это что? — спросила Маша.
— Пармезан, — сказал он. — Тот самый, с Невского. Я узнал, в какой лавке купить. Это не откуп, просто... долг закрываю.
Маша взяла пакет.
— Серёжа, — сказала она, — ты неплохо продержался.
— «Неплохо» — это комплимент?
— Это наблюдение.
Он засмеялся.