Телефон лежал на столе экраном вверх, он частенько по воскресеньям лежит именно так. Было одиннадцать пять, и Гришка не позвонил.
Николай сидел с кружкой в обеих руках и смотрел на экран. Не пристально, не с тревогой, просто смотрел, как смотрят на место, где только что что-то было и вдруг пропало. Кофе был горячий. За окном светило, но без тепла, такое ноябрьское солнце, которое только обозначает себя.
Они не договаривались.
Это важно. Никакого уговора не было, никто не сказал «давай по воскресеньям в одиннадцать». Просто однажды Гришка позвонил в воскресенье около одиннадцати, потом ещё раз, потом ещё, и через какое-то время это стало фактом жизни, как кофе по утрам или ключи на одном и том же крюке у двери.
Разговоры у них были не длинные. Может, двадцать минут, может, полчаса. О конкретных вещах: как здоровье, что с машиной, что слышно у детей, иногда про политику, но без азарта, просто обозначить, что оба всё видят. Никакой философии. Никаких признаний. Просто голос в трубке раз в неделю, который говорит, что всё идёт как идёт и это, по своей сути, вполне нормально.
Николай поставил кружку.
Встал. Прошёл к окну. Двор внизу был пустой, только одна женщина вела собаку вдоль бордюра, собака шла медленно, нюхала каждый столб, женщина терпела. Он постоял так минуты три, потом вернулся к столу.
Телефон лежал там же. Экраном вверх. Одиннадцать восемь.
Лена возилась на кухне. Слышно было, как она переставляет что-то, потом открыла холодильник, закрыла, снова открыла. По воскресеньям она готовила что-нибудь долгое, что требует обычно больше времени, чем есть в будний день и к тому же не требует спешки. Это тоже было частью воскресенья, этот звук холодильника и запах чего-то, что начинает томиться.
Николай допил кофе. Поставил кружку в раковину.
Вернулся. Сел.
Одиннадцать двенадцать.
Он не взял телефон в руки. Это было бы слишком быстро, слишком нервно, совсем не так, как он привык к самому себе. Просто сидел и слушал, как в квартире тикает что-то, чего он раньше не замечал. Может, батарея. Может, что-то в стене.
________________________________________
Они познакомились в августе, на третьей неделе службы, когда Николай ещё не успел понять, кто есть кто.
Был наряд по кухне, жара, запах кислой капусты и горячего железа от плиты. Николай чистил картошку в углу, старался не попадаться на глаза старшим. Рядом появился худой парень с очень быстрыми руками, сел на перевёрнутый ящик, взял нож и начал чистить молча.
Они так и проработали минут двадцать, ни слова.
Потом парень сказал, не поднимая головы: «Ты не так держишь, потеряешь половину».
Николай посмотрел на свои руки. Потом на его. Переложил нож.
«Григорий», сказал парень.
«Николай».
И всё. Никаких рукопожатий, никаких расспросов. Просто два имени над тазом с картошкой, и это почему-то оказалось вполне себе полноценным знакомством.
Он не умел говорить много, этот Григорий. Николай понял это быстро. Но когда он всё-таки говорил, это было точно, как тот первый раз с картошкой: ты не так держишь, потеряешь половину. Без оскорбления, без снисхождения, просто факт, который полезно знать.
За месяц они почти не разговаривали, но как-то оказались рядом в нужные моменты. В строю стояли через одного. В столовой садились за один стол. Это не было договорённостью, это тоже просто получилось само.
Николай потом думал об этом иногда: как можно описать дружбу у мужчин, которые не умеют говорить о дружбе. Наверное, вот это. Оказываться рядом. Не объяснять зачем. Чистить картошку молча и сказать нужное один раз, когда действительно нужно.
Гришка умел ждать. Это было редкое качество. Он не торопил разговор, не заполнял паузы, сидел и ждал, пока слова сами придут к собеседнику. С ним можно было помолчать пять минут посреди телефонного разговора, и это не было неловко. Это было как сидеть рядом, можно не говорить.
Может, поэтому и звонил каждое воскресенье, думал Николай сейчас. Не потому что любил говорить. А потому что знал: иногда важно просто обозначить себя. Я здесь. Ты там. Всё нормально.
________________________________________
Одиннадцать двадцать пять.
Николай встал и пошёл на кухню.
Лена стояла у плиты, помешивала что-то в кастрюле. Пахло луком и лавровым листом. Он взял с полки стакан, налил воды, выпил половину, поставил.
«Что-то ищешь?» спросила она, не оборачиваясь.
«Нет».
Она кивнула. Продолжила мешать.
Николай постоял ещё немного. Лена умела не спрашивать, когда не надо. За тридцать лет он к этому привык и иногда забывал, что это редкость.
«Гришка не звонит», сказал он.
Она обернулась. Посмотрела на него коротко, потом снова на кастрюлю.
«Может, занят».
«Может».
Это был весь разговор. Он вернулся в комнату.
________________________________________
Одиннадцать тридцать семь.
Николай сидел в кресле, не в том месте, где обычно, а чуть сбоку, у окна. Телефон был виден со стула, но отсюда его не было видно, и это почему-то немного помогало.
Был один случай, он вспомнил его сейчас без всякой причины. Лет, наверное, двенадцать назад. Нет, чуть меньше. У Николая тогда умер отец, зимой, неожиданно, как это бывает, когда всё казалось нормально. Николай тогда не звонил никому первые три дня, просто не мог. Не из гордости, не потому что не хотел говорить, а потому что слова физически не складывались в нужном порядке.
На третий день позвонил Гришка.
Не спросил ничего. Сказал: «Я здесь». И помолчал. Николай тоже помолчал. Потом сказал какую-то ерунду про погоду, Гришка поддержал, они поговорили про погоду минут пять, и в конце Гришка сказал: «Позвони, если что».
Не «держись», не «всё будет хорошо». Просто «позвони, если что».
Николай позвонил через неделю. Они снова поговорили про ерунду. Это помогло.
________________________________________
В подъезде пахло сыростью и чем-то хлорным, консьержка меньше часа назад мыла полы, так даже влажные следы еще были заметны. Николай вышел просто так, без куртки, только накинул что-то в прихожей, постоял у почтовых ящиков. Его ящик был пуст, так как в пятницу он всегда проверяет его, а по воскресеньям обычно никто ничего не раскладывает, по крайней мере в его подъезде.
На лестнице послышались шаги, и из-за угла появился Борис с третьего этажа, в куртке, с пакетом из магазина, красный с мороза.
«О, Колян! Здорово». Он всегда называл его Колян, хотя Николай никогда его так не просил называть.
«Здорово».
«Холодрыга сегодня. Ты чего без куртки?»
«Ненадолго вышел».
«А, ну. Слушай, у тебя перфоратора нет? Мне полочку прибить, у самого сломался».
«Есть».
«Дашь в среду?»
«Дам».
Борис кивнул, перехватил пакет, потопал наверх. Его шаги какое-то время были слышны, потом стихли. Николай постоял ещё немного. Поднялся обратно.
Было около двух, когда он взял телефон в руки.
Не сразу решился, просто в какой-то момент сидеть и ждать стало физически неудобно, как сидеть на краю стула. Он нашёл Гришкин номер, который был в контактах просто «Гриша», без фамилии, без дополнений.
Нажал вызов.
Гудки пошли сразу, ровные, длинные. Раз. Два. Три. Николай смотрел в стену, там висела какая-то картина, которую они с Леной купили давно и давно перестали замечать. Четыре гудка. Пять.
Никто не взял.
Он убрал телефон. Встал. Подошёл к окну.
Улица была обычная, воскресная. Шли люди, ехали машины, кто-то вёл ребёнка за руку, ребёнок шёл боком, смотрел куда-то в сторону, на что-то своё. Всё шло как идёт.
Николай стоял и думал о том, что Гришка, может, просто уехал куда-то. Или телефон разрядился. Или просто заснул, он иногда в воскресенье спал до обеда, это бывало. Ничего из этого не казалось убедительным, но каждое по отдельности было возможно.
Он подумал о том, как мало он знает про Гришкину жизнь, если разобраться. Знал про Нину, знал, что живут на Садовой, знал про дачу в Подмосковье, куда Гришка ездил каждое лето, но при этом твердил, что это в последний раз, но никогда этому утверждению не следовал. Знал, что Гришка любит смотреть хоккей и не любит рыбалку, хотя ездить ездит. Знал про давление, которое стало подниматься последние два года, Гришка упоминал как бы между прочим, не жалуясь.
И вот это, пожалуй, всё.
Тридцать с лишним лет. Каждое воскресенье по двадцать минут. И при этом как будто весь человек целиком, и при этом как будто только поверхность. Это казалось странным и одновременно совсем не странным.
Был ещё один вариант, тот, на который не хотелось смотреть прямо, как не смотрят прямо на солнце. Николай про него знал, но держал в стороне, не подпускал к центру.
Снова сел.
Телефон лежал на колене. Он не набирал ещё раз. Просто держал.
________________________________________
Былое и еще воспоминание, которое пришло само.
Лет семь назад. Гришка приехал к нему, просто так, без предупреждения. Он никогда так не делал. Приехал, позвонил в дверь, стоял на пороге в своей синей куртке, с пакетом, в котором было что-то в фольге.
«Пирог привёз. Нина пекла».
Нина, его жена, пекла редко, только когда чувствовала, что кому-то плохо.
Николай тогда не говорил Гришке ничего особенного, они разговаривали по воскресеньям как обычно. Но Гришка что-то услышал, какой-то звук под словами, и приехал с пирогом в среду в три часа дня.
Зашли на кухню. Нарезали пирог. Выпили чаю. Говорили про всякое, про машину Гришки, которая барахлила, про то, что зима в тот год была злая. Потом Гришка уехал.
Ничего особенного они друг другу не сказали. Но что-то в том чае и том пироге было именно тем, что нужно.
Николай потом несколько раз обдумывал, как Гришка это делал. Как он чувствовал, когда надо приехать, а когда не надо. Когда позвонить и сказать «я здесь», а когда просто дать тишину. Это не было талантом в обычном смысле. Это была какая-то тихая внимательность, которую не объяснишь и не выучишь.
Николай был уверен, что сам так не умеет. Он мог помочь делом, мог приехать, если попросят. Но почувствовать без просьбы, приехать без повода, с пирогом в фольге в среду в три часа, это было не его. Это было Гришкино.
И вот сейчас он сидел с телефоном в руке и думал: а он когда-нибудь говорил Гришке, что это важно? Что эти звонки по воскресеньям, этот пирог, это «позвони, если что», это всё было важно? Нет. Конечно, нет. Они так не разговаривали. Не потому что не хотели, а потому что это было само собой понятно. Или казалось, что понятно.
Если бы что-то случилось, кто бы позвонил? Нина? Дети, если они есть, он не помнил точно, кажется, дочь в другом городе? Или просто узнал бы потом, случайно, от кого-то третьего?
Эта мысль была холодная и точная, как тот первый совет про картошку.
________________________________________
Телефон завибрировал в половине четвёртого.
Николай посмотрел на экран раньше, чем успел подумать. Незнакомый номер. Он взял.
«Алло». Голос был незнакомый, женский, немолодой. «Это Николай? Вы в контактах у Гриши записаны».
«Да».
Пауза.
«Это Нина». Она говорила ровно, слишком ровно. «У него сегодня с утра было сердце. Скорая приехала быстро, он сейчас в больнице. Всё, говорят, нормально будет, но он лежит, телефон у меня».
Николай молчал секунду. Может, две.
«Он просил передать», продолжила Нина, и голос у неё чуть дрогнул, совсем немного, «что сегодня не смог позвонить. Вот. Это всё».
«Нина», сказал Николай.
«Да?»
«Спасибо, что позвонили».
Она что-то ответила, он не очень расслышал. Они попрощались. Он убрал телефон.
________________________________________
Лена вошла в комнату через несколько минут, без стука, она никогда не стучала в свои комнаты. Посмотрела на него.
«Позвонили», сказал он.
Она подошла, села рядом, на подлокотник кресла. Не спросила ничего. Просто положила руку ему на плечо.
За окном был уже другой свет, послеполуденный, более тёплый, чем утром. Улица жила своим воскресным делом.
Николай сидел и думал о том, что надо будет купить что-нибудь и поехать. В больницу это понятно дело, завтра съездит. А вот домой надо будет съездить еще и просто так, позвонить в дверь, постоять в прихожей.
Что-нибудь в фольге взять.
Лена сидела рядом и молчала. Он был ей за это благодарен так, как бывает благодарен за вещи, которые не умеешь назвать, пока они просто есть.
Телефон он убрал в карман. Экраном внутрь.