Свекровь покорно полезла в сумку, вытаскивая завернутого в газету сушеного леща. Вид у нее был пристыженный, но в глубине глаз уже брезжил слабый огонек надежды. Она знала, что Вероника хоть и «характерная», но в обиду своих не дает. Даже тех, кто еще утром пытался отжать у нее кусок жилплощади.
— Ты мне зубы не заговаривай, Эльвира Олеговна, — Вероника аккуратно положила сушеного леща на газету рядом с кабачками. — То, что Виталик твой в горах на пасеке мед ложкой трескает, это мы поняли. Ты мне скажи, этот твой кредитор, частное лицо, он вообще кто? Справку о доходах у тебя просил, когда ты подпись ставила, или только на твой пенсионный проездной посмотрел?
Свекровь шмыгнула носом, аккуратно складывая платочек вчетверо. Напряжение на кухне можно было резать ножом, как черствый батон. Антон сидел, обхватив голову руками, и в его глазах читалась вся скорбь мыслящего пролетариата. Маша уже строчила что-то в своем юридическом блокноте, а Борис тихонько придвинул к себе тарелку с остывающими оладьями.
— Какой там проездной, Ника... — тихо выдавила Эльвира Олеговна. — Солидный такой мужчина, в пиджаке, пахнет хорошо, мятой и дорогим мылом. Эдуард Романович его зовут. Офис у него прямо в центре, рядом с бывшим гастрономом, где сейчас аптека. Всё чин по чину: стол дубовый, секретарша кофе разносит в маленьких чашечках. Он сказал, что Виталика давно знает, что они вместе хотели линию по производству экологически чистых чебуреков открывать. Ну, Виталик под это дело у него и перехватил немного. А потом форс-мажор, налоги, проверки...
— Чебуреки из нутрии, экологически чистые, — Вероника усмехнулась, наливая в закипевший чайник воду. — Прекрасный стартап, просто кремниевая долина отдыхает. Антон, отлипни от телефона, у нас тут семейный совет, а не поминки по твоей заначке. Вспоминай, этот Эдуард Романович — не тот ли случайный знакомый, с которым твой брат в прошлом году на авторынке обнимался?
Антон поднял голову, мучительно вспоминая.
— Погоди-ка... Эдик? Лысый такой, с золотой печаткой на мизинце? Так это же Эдик-Цыган! Какой он Романович, он всю жизнь на авторынке битыми машинами торговал и деньги под проценты давал местным челнокам! Мама, ты к Цыгану пошла?!
— Он не Цыган, он Эдуард! — обиделась свекровь, но как-то неуверенно. — У него визитка ламинированная! И вообще, он сказал, что если мы до понедельника, то есть до послезавтра, не принесем триста тысяч рублей в качестве погашения первой части процентов, то он включает какую-то «пеню». А эта пеня, Ника, она растет как озимая пшеница после дождя.
Маша подняла руку, как на лекции.
— Согласно статье 809 Гражданского кодекса, проценты по договору займа могут быть ограничены, если они являются ростовщическими. Мам, если этот Эдик выставил кабальные условия, мы можем оспорить договор в суде. Но на это нужно время, а у нас, как я понимаю, счет идет на часы.
— Умница, Машка, пять за теорию, два за практику, — Вероника выставила на стол кружки с чаем. — Пока мы будем судиться, этот солидный мужчина в пиджаке устроит твоей бабушке такую «озимую пшеницу», что она переедет к нам на ПМЖ со всеми своими кофтами салатового цвета. А у нас, напомню, Борису скоро поступать, и Машкина учеба стоит как подержанная иномарка. Так что суды — это долго. Надо решать вопрос по-свойски. На дворе июнь, солнце светит, птички поют, а мы тут ростовщиков кормить собрались.
Вероника решительно сняла фартук. В ее голове уже выстроился четкий, как план эвакуации, алгоритм действий. За двадцать лет работы старшим продавцом в строительном супермаркете она видела таких «Эдиков» пачками — они обычно пытались вернуть бракованный цемент без чека, но после пяти минут общения с Вероникой уходили, извиняясь и покупая вдобавок три рулона обоев со скидкой.
В воскресенье утром город дышал июньской негой. Люди тянулись к пляжам и дачам, а Вероника, затянув пояс на строгом летнем платье, вела свой небольшой семейный отряд в центр города. Антон плелся рядом, силясь изображать главу семейства, но по факту выполняя роль тяжелой артиллерии на случай, если придется двигать шкафы. Эльвиру Олеговну оставили дома под присмотром детей — охранять кабачки и не отвечать на незнакомые номера.
Офис Эдуарда Романовича действительно располагался в колоритном месте — полуподвальном помещении старого сталинского дома, где в советские времена была парикмахерская «Эффект». Ламинированная табличка на двери гласила: «Юридическая помощь и финансовый консалтинг. Окружной центр».
— Консалтинг у него, погляди на него, — тихо проворчала Вероника, поправляя сумку на плече. — Антон, лицо сделай попроще, ты не на допросе. Мы пришли договариваться. Если начнет хамить — просто стой сзади и дыши тяжело. У тебя это хорошо получается после третьей порции оладий.
Внутри пахло старой бумагой, дешевым освежителем воздуха с ароматом «Морской бриз» и хорошим табаком, хоть курить здесь явно было запрещено. За столом, заваленным папками, сидел тот самый мужчина. Лысина его блестела под неоновой лампой, а золотая печатка на мизинце действительно присутствовала — ею он задумчиво постукивал по калькулятору.
— О, Антоша! — Эдуард Романович лучезарно улыбнулся, обнажив пару золотых коронок в глубине рта. — А я думал, мама придет. Или Виталик с пасеки вернется. А это кто с тобой? Прекрасная незнакомка?
— Жена, — лаконично отрезал Антон, занимая позицию у двери, как и было велено.
Вероника по-хозяйски придвинула стул и села напротив Эдуарда, аккуратно положив сумку на колени.
— Здравствуйте, Эдуард Романович. Или лучше просто — Эдик? Мы тут от Эльвиры Олеговны. Пришли, так сказать, ознакомиться с материалами дела по чебуречному стартапу.
Эдик мгновенно растерял часть своей лучезарности. Глаза его сузились, став похожими на две маленькие маслины из греческого салата.
— Уважаемая, у нас тут солидная организация, — он постучал пальцем по ламинированной визитке. — Всё по закону. Мама ваша добровольно подписала договор займа. Деньги ушли Виталику на закупку оборудования. Сроки горят. Проценты капают. Какие вопросы?
— Вопросов много, Эдик, — Вероника достала из сумки копию договора, которую Маша предусмотрительно вытащила из бабушкиного чемодана. — Вот, например, пункт четыре точка два. «В случае просрочки платежа на один день, заемщик обязуется выплатить штраф в размере десяти процентов от общей суммы займа». Ты мне, конечно, извини, но такие проценты были только в средние века у венецианских купцов, и то их за это на площади вешали. Моя дочь — будущий юрист, она этот твой «консалтинг» за пять минут доведет до статьи о незаконной банковской деятельности и мошенничестве в особо крупных размерах.
Эдик снисходительно усмехнулся, откидываясь на спинку кресла.
— Слышь, хозяйка, ты меня пугать вздумала? Да у меня таких договоров — вагон и маленькая тележка. Всё через нотариуса проведено. Моего нотариуса, между прочим. Так что судись хоть до второго пришествия. А квартирку мы у бабуси заберем, как пить дать заберем. За долги.
— Квартирку ты не заберешь, — спокойно парировала Вероника, даже не повысив голоса. — Во-первых, это единственное жилье пожилого человека, ветерана труда. Во-вторых, ты Виталику деньги как передавал? Наличкой в конверте? А расписочка где? А в договоре написано, что средства переводятся на расчетный счет. У Виталика никакого счета нет, у него из имущества — только долги в Геленджике и три улья на пасеке у друзей. Так что юридически ты деньги никому не передавал. Это раз.
Эдик перестал постукивать печаткой.
— А во-вторых, — Вероника придвинулась ближе, и в ее голосе зазвучала та самая мудрость женщины, которая тридцать лет прожила в спальном районе и знает цену каждому слову. — Твой компаньон Виталик сейчас сидит в горах не просто так. Он мне вчера звонил. Плакал. Говорил, что ты его подставил с этой партией нутрий, подсунул липовые накладные, а сам деньги, которые Эльвира Олеговна тебе под залог принесла, перевел своему двоюродному брату в Краснодар на покупку новой машины.
Это был чистый блеф. Виталик, разумеется, никому не звонил — он вообще отключил телефон и, скорее всего, спал в стоге сена, спасаясь от июньской жары. Но Вероника знала психологию мелких жуликов. Они всегда подозревают друг друга в предательстве.
Эдик заметно занервничал. Лысина его покрылась мелкой испариной.
— Какому брату... Какой Краснодар... Виталя сам всё просрал! Он в автоматы на вокзале всё спустил, бизнесмен хренов!
— О! — Вероника победоносно подняла палец. — Вот и вылезли автоматы. Значит, не на оборудование деньги шли? И ты об этом знал? Антон, фиксируй показания свидетеля.
Антон послушно кивнул, хотя в его голове в этот момент крутилась только одна мысль: «Какая же у меня умная жена, Господи, хорошо, что я тогда лодку купил, а не с мамой квартиру делил».
— Короче, Эдик, — Вероника убрала бумагу обратно в сумку. — Вариант у нас один, мирный. Мы тебе возвращаем чистую сумму долга, без всяких твоих сумасшедших процентов и пеней. Ровно столько, сколько ты Виталику в руки дал — двести тысяч. И ты возвращаешь Эльвире Олеговне документы на квартиру. Прямо сейчас. Ну, или завтра утром у твоего нотариуса. Если нет — мы идем в прокуратуру. И поверь мне, мой друг Серега, подполковник, очень интересуется юридическими лицами, которые сидят в подвалах бывших парикмахерских и стригут бабушек под ноль.
Эдик долго молчал, разглядывая Веронику так, словно пытался загипнотизировать. Но Вероника была кремнем, покрепче Эльвиры Олеговны. Она спокойно выдержала взгляд, даже бровью не повела.
— Ладно, — наконец процедил Эдик, со злостью захлопывая пустую папку. — Триста тысяч. И закрываем тему. Мне лишние проблемы с подполковниками в начале сезона не нужны. Но деньги завтра в десять утра. Без опозданий.
— Двести пятьдесят, — отрезала Вероника, вставая. — И это исключительно за твое хорошее мыло и мятный запах. До завтра, Эдуард Романович. Антон, пошли, у нас кабачки стынут.
Обратно шли молча. Антон нес сумку жены, как полковое знамя. На душе у него было смешанное чувство облегчения и легкого стыда за собственную глупость.
— Ник... — тихо позвал он, когда они подошли к дому. — А где мы двести пятьдесят тысяч возьмем? У нас же только на Машкину учебу отложено, и то не вся сумма.
— Из заначки и возьмем, — вздохнула Вероника, глядя на цветущую сирень у подъезда. — Машке оформим рассрочку, в институте сейчас так можно, я узнавала. А Эльвира Олеговна свою квартиру перепишет... нет, не на Виталика. И не на тебя, обалдуя. Она оформит дарственную на Машу и Бориса, в равных долях. С правом ее пожизненного проживания. Чтобы ни один Эдик, ни один Виталик больше близко к этой недвижимости подойти не мог. Это будет плата за ее юридическую безграмотность.
Дома их ждала картина маслом. Эльвира Олеговна сидела на диване, обняв Бориса, и со слезами на глазах слушала, как Маша читает ей лекцию о правах потребителей финансовых услуг. На столе исходил ароматом свежий чай, а на тарелке красовалась гора кабачковых оладий с чесноком, которые Маша умудрилась пожарить сама, пока родителей не было.
— Ну что? — свекровь подскочила, как молодая, едва Вероника вошла в прихожую. — Отрезали?
— Пришили обратно, Эльвира Олеговна, — Вероника устало разулась и прошла на кухню. — Завтра едем к нотариусу. Только к нашему, нормальному. Возвращаем долг. А потом едем оформлять документы на внуков. Вы же хотели, чтобы всё было по-семейному? Вот и будет. По-нашему, по-семейному. Чтобы дети были с жильем, а вы — на пенсии и с чистой совестью.
Эльвира Олеговна на секунду открыла рот, видимо, хотела что-то возразить по поводу Виталика, но наткнулась на строгий взгляд Вероники и покорно закивала.
— Твоя правда, Ниночка... то есть Вероника. Ты у нас в семье — голова. А Антоша мой — так, воротник. Куда голова повернет, туда и он смотрит.
Антон только улыбнулся и потянулся к кабачковому оладушку. За окном догорал теплый июньский вечер. Конфликт поколений был временно исчерпан, справедливость восстановлена, а на балконе в надувной лодке по-прежнему мирно спали дождевые черви Бориса, готовые к новым рыбалкам в новой, юридически защищенной жизни.