— Отрежут, Ника, как пить дать отрежут, — Эльвира Олеговна, аккуратно уложив на тарелочку огрызок лимона, окинула кухню взглядом генерала перед форсированием Днепра. — Нотариус сейчас пошел ушлый, молодой. Им лишь бы пошлину содрать. А у Антона характер мягкий, отцовский. Ему в уши напоют, он и подпишет дарственную на какую-нибудь сироту казанскую. А я — женщина кремневая, меня на кривой кобыле не объедешь. На меня оформим, так надежнее будет.
Вероника молча перевернула на сковороде оладушек. Оладушек шипел, брызгался раскаленным маслом и всем своим видом показывал, что квартирный вопрос в начале июня — это самое неподходящее занятие для приличных людей. За окном цвела сирень, солнце жарило так, будто пыталось компенсировать сырой май, а в трехкомнатной квартире на окраине города назревал геополитический раскол.
— Мама, кто у него что отрежет? — Вероника вздохнула, вытирая лоб тыльной стороной руки. — Антону сорок пять лет. Он начальник отдела снабжения, у него тридцать человек в подчинении и легкая стадия облысения от постоянных стрессов. Какая сирота казанская? Какая дарственная? Мы делим шкуру неотстрелянного медведя.
— Не делим, а прогнозируем, — веско отрезала свекровь, поправляя на плечах трикотажную кофту ядовито-салатного цвета. — В наше время, Ниночка... то есть Вероника, прости, вечно вас путаю... в наше время стабильность — это когда недвижимость записана на мать. Мать не разведется, мать в Турцию с молодым аниматором не укатит и долю цыганам не продаст.
Антон, сидевший тут же за столом и сосредоточенно выковыривавший из зуба остатки утренней колбасы, поспешно закивал. Вид у него был помятый, как у студента перед пересдачей высшей математики.
— Ник, ну правда, — подал он голос, стараясь не смотреть жене в глаза. — Мама дело говорит. Мы же просто юридически подстрахуемся. Моя половина квартиры переходит маме по договору дарения. Чисто номинально! Чтобы, если вдруг что... ну, мало ли, суды там по работе или иски какие... имущество было в безопасности. Ты же знаешь, какие сейчас времена. Шаг влево, шаг вправо — и ты банкрот.
Вероника медленно опустила лопатку. В голове у нее сработал внутренний калькулятор, который за двадцать лет совместной жизни безошибочно вычислял моменты, когда ее пытаются обвести вокруг пальца с грацией циркового медведя. Квартиру эту они покупали в затертом мохнатом году. Две трети суммы дали ее родители, продав дедовский домик в деревне, остальное добирали кровными, во всем себе отказывая и питаясь исключительно суповыми наборами «набор для супа из куриных запчастей». И вот теперь, когда ипотека за выслугой лет была благополучно похоронена, а дети почти выросли, на горизонте нарисовался юридический гений Эльвиры Олеговны.
— Чисто номинально, говоришь? — Вероника прищурилась, глядя на мужа. — То есть, Антон, ты хочешь сказать, что твоя доля в нашей общей квартире, где прописаны твои собственные дети, должна принадлежать женщине, которая три года назад переписала свой дачный участок на дальнего племянника из Сызрани, потому что ей «сон плохой приснился»?
— Племянник — это другое! — обиделась Эльвира Олеговна, поджимая губы. — Валерочка — сирота, у него три кредита и жена на седьмом месяце. Ему земля нужнее была. А тут речь идет о родовой чести! Антоша — мужчина, кормилец. А если с ним что случится? Ты же его сразу с вещами на выход попросишь, я тебя знаю. Ты характерная.
— Мама, я с этим кормильцем двадцать лет живу, — Вероника шмякнула готовый оладушек на общую тарелку. — Если бы я хотела его выставить, я бы сделала это еще тогда, когда он купил надувную лодку вместо зимних сапог для Машки. Лодка, между прочим, до сих пор на балконе гниет, в ней Борис своих дождевых червей держит для рыбалки.
Из коридора донеслось тяжелое шарканье. На кухню, зевая во весь свой девятнадцатилетний рот, выползла Маша. На ней были безразмерные шорты и футболка с надписью, которую Эльвира Олеговна каждое утро крестила крестным знамением, подозревая в ней сатанинские мотивы.
— О, кухонные дебаты, — Маша потянулась к тарелке с оладьями, но получила от матери легкий шлепок по пальцам. — Ой, мам, ну ладно тебе. Что тут обсуждаем? Снова папину геополитику?
— Папа твой решил стать бомжем при живой жене, — лаконично пояснила Вероника. — Хочет свою долю бабушке подарить. Чтобы нам веселее жилось.
Маша замерла с протянутой рукой, перевела взгляд на отца, потом на бабушку. В ее глазах, еще мутных от утреннего сна, вдруг блеснул нездоровый интерес студентки юридического колледжа.
— Пап, а ты в курсе, что если ты даришь долю бабушке, то в случае... ну, чисто гипотетически... ее безвременного ухода в мир иной, эта доля будет делиться между всеми наследниками первой очереди? — Маша взяла-таки оладушек и победоносно откусила половину. — То есть между тобой и твоим любимым братом Виталей, который сейчас в Геленджике строит шашлычную на деньги, взятые в долг у половины нашего города?
На кухне повисла звенящая тишина. Было слышно, как на подоконнике бьется о стекло жирная июньская муха, тщетно пытаясь обрести свободу. Эльвира Олеговна побледнела, но быстро взяла себя в руки.
— Виталеньку не трогай! — прикрикнула она на внучку. — Виталенька бизнес поднимает. Стране нужны рабочие места и качественный фастфуд. И вообще, я триста лет жить собираюсь, меня еще ваши внуки донимать будут.
— Ну, триста не триста, а квартирный вопрос Виталю очень интересует, — подал голос из своей комнаты Борис. Семнадцатилетний обалдуй, как всегда, караулил ситуацию из-за угла, совмещая прослушивание музыки с подслушиванием семейных драм. — Он мне на прошлой неделе звонил, спрашивал, сколько у нас квадратных метров жилой площади и можно ли на балконе устроить склад для лавашей.
Антон кашлянул, пытаясь вернуть беседу в русло мирного семейного компромисса.
— Так, тихо всем. Ника, ну что ты раздуваешь? Мама просто хочет, чтобы всё было по-семейному. Мы же... ну, в общем, одна кровь. Что ты сразу про Витальку? Он в Геленджике, у него там свои дела.
— Свои дела у него закончатся, как только у твоей мамы окажется в собственности четверть нашей квартиры, — Вероника выключила плиту. Атмосфера накалялась, и оладьи могли просто сгореть от общего градуса дискуссии. — Так, дорогие мои сожители. У меня сегодня суббота. По плану — генеральная уборка, поход на рынок за кабачками и личные дела. Антон, если ты снимешь со счета хоть одну копейку на оплату нотариуса для этой аферы, ты будешь спать на балконе вместе с лодкой и червями Бориса. Это мое первое и последнее слово.
Эльвира Олеговна демонстративно встала, поправила салатную кофту и направилась к выходу из кухни, шурша домашними тапками.
— Нога моя здесь больше не будет, — заявила она с порога. — Живите как хотите. Отрежут у тебя, Антоша, всё отрежут. Придешь ко мне на вокзал плакать, а поздно будет. Вокзалы нынче тоже платные.
Она ушла, громко хлопнув входной дверью, отчего в прихожей жалобно звякнуло старое зеркало. Антон, вздохнув, уткнулся в телефон, Маша утащила еще два оладушка и скрылась в недрах своей комнаты, а Вероника осталась стоять у раковины, глядя на гору грязной посуды.
Начало июня выдалось жарким. И дело было вовсе не в погоде.
К обеду страсти немного улеглись, сменившись тяжелым, как предгрозовое небо, молчанием. Антон ходил по квартире на цыпочках, стараясь не отсвечивать. Он даже предпринял попытку подлизаться — взял в руки тряпку и начал протирать телевизор, но делал это с таким видом, будто отбывал каторгу на урановых рудниках.
Вероника наблюдала за этой пантомимой из кресла, листая каталог товаров со скидками. Цены на черешню на рынке кусались так, словно ее выращивали лично кубинские партизаны в полнолуние, и это раздражало еще сильнее, чем юридические фантазии свекрови.
— Ник, ну ты чего молчишь? — не выдержал Антон, бросая тряпку на тумбочку. — Ну погорячилась мама, с кем не бывает. У нее возраст, давление, по телевизору опять передачу про мошенников посмотрела. Вот и переклинило человека.
— Антоша, твою маму переклинило не от телевизора, а оттого, что твой брат Виталя опять проиграл в пух и прах свои южные инвестиции, — Вероника даже не подняла глаз от экрана. — Мне вчера звонила твоя двоюродная сестра Марина. Рассказала, что Виталик умудрился задолжать даже местному будке-шашлычнику под залог своих золотых зубов. Ему срочно нужны деньги. А где их взять? Правильно. У мамы. А у мамы из активов — только двухкомнатная хрущевка и великая вера в то, что ее старший сын — непризнанный гений отечественного бизнеса.
Антон замер. По его лицу пробежала тень глубокого мыслительного процесса. Он, конечно, был обалдуем в бытовом плане, но в вопросах снабжения и логистики соображал быстро.
— Думаешь, она хочет мою долю... под залог? — тихо спросил он.
— Я думаю, она хочет ее просто иметь на всякий случай, — Вероника отложила телефон и посмотрела на мужа с легкой грустной усмешкой. — Чтобы, когда Виталеньку припрут к стенке суровые геленджикские кредиторы, можно было сказать: «Мальчики, у нас есть доля в прекрасной трешке, давайте договоримся». И поедем мы с тобой, Антоша, жить на твою надувную лодку. Детей только жалко, им еще учиться надо. Машке за следующий семестр платить через месяц, а у нас заначка — кот наплакал.
— Да ладно тебе жути нагонять, — Антон попытался рассмеяться, но вышло как-то неестественно, как кашель старого «Запорожца». — Мама не такая. Она детей любит.
— Она Виталю любит, — отрезала Вероника. — Это диагноз, Антон. Это не лечится. Ладно, собирайся. Поехали на рынок, пока всё приличное не разобрали. Надо взять кабачков, сделаю оладьи с чесноком. Хоть какая-то радость в этой жизни.
Поездка на рынок — это всегда отдельный вид семейного мазохизма. В начале июня туда устремляются тысячи пенсионеров, вооруженных тележками на колесиках, которые они используют как таранное оружие. Вероника лавировала между прилавками с ловкостью опытного контрабандиста. Антон плелся сзади, неся пластиковое ведро сомнительной свежести клубники, которую он купил у какой-то жалостливой бабушки, не глядя на цену.
— Зачем ты взял эту кислятину? — ворчала Вероника, пробуя одну ягоду. — Она же зеленая! Из нее только компот варить, и то сахара уйдет мешок. А сахар сейчас, между прочим, по цене хорошего стирального порошка.
— Ну ладно тебе, Ник. Бабушка старенькая, ей на лекарства надо, — оправдывался Антон.
— Твоей маме тоже на лекарства надо, однако она на нотариуса наскребла, — буркнула Вероника, выбирая молодые кабачки. — Так, смотри, килограмм по сто пятьдесят. Берем три штуки. И укропа пучок.
В этот момент у Антона в кармане зазвонил телефон. Звук был громкий, заливистый — марш из кинофильма «Джентльмены удачи». Антон судорожно вытащил аппарат, посмотрел на экран и побледнел так, будто увидел там номер налоговой инспекции.
— Кто там? — поинтересовалась Вероника, упаковывая кабачки в пакет.
— Мама... — прошептал Антон. — Опять звонит. Что делать?
— Возьми трубку, включи громкую связь. Послушаем, что там еще у нее отрезают.
Антон дрожащим пальцем ткнул в экран. Из динамика тут же раздался бодрый, даже слишком бодрый голос Эльвиры Олеговны. На заднем плане отчетливо слышался шум прибоя и чьи-то крики: «Горячая кукуруза! Чурчхела!».
— Антоша! — прокричала свекровь, перекрывая южный колорит. — Ты меня слышишь? Я тут подумала... Не надо к нотариусу идти. Мы по-другому сделаем. Я к вам сейчас Виталечку отправляю. Он уже в поезде едет. Завтра утром будет у вас. Вы его встретьте, он у вас поживет недельки две, пока мы тут дела утрясаем. И паспорт свой приготовь, Виталик привезет готовые бланки согласия на переуступку прав. Всё, целую, тут связь плохая, роуминг!
В трубке пошли короткие гудки. Антон медленно опустил руку с телефоном. Вероника стояла неподвижно, держа в одной руке пакет с кабачками, а в другой — пучок укропа, похожий на победный букет.
— Ну что, кормилец, — тихо сказала она, и в ее голосе зазвучали металлические нотки. — Виталечка едет. Наш любимый геленджикский предприниматель. Две недели, говорит? Паспорт приготовить?
— Ник, я не знал, честное слово, — Антон завел глаза к небу, словно ища там защиту от материнского десанта. — Я вообще не при делах.
— Значит так, Антоша, — Вероника развернулась и решительно направилась к выходу с рынка. — Кабачки отменяются. Сейчас мы едем домой, и ты лично, своими собственными руками, будешь выносить с балкона лодку и червей. Потому что завтра утром на этом балконе будет твое новое спальное место. А Виталечку твоего мы встретим так, что он обратно в свой Геленджик пешком по шпалам побежит.
Вечер субботы прошел в атмосфере повышенной боевой готовности. Борис, узнав, что его червей выселяют ради дяди Витали, устроил тихий подростковый бунт — заперся в комнате и включил тяжелый рок. Маша, наоборот, вооружилась блокнотом и ручкой, составляя список юридических претензий к потенциальному жильцу.
— Значит так, — вещала Маша, расхаживая по гостиной. — По закону, мы не обязаны его регистрировать. Проживание без регистрации свыше девяноста дней — штраф. Но так как он родственник, тут есть нюансы. Мам, а давай скажем, что у нас клопы? Или тараканы-мутанты?
— Не надо выдумывать велосипед, Машенька, — Вероника спокойно гладила постельное белье. — Твой дядя Виталя боится двух вещей в этой жизни: тяжелого физического труда и официальных повесток из военкомата или налоговой. Труд мы ему обеспечим прямо с порога. У нас как раз на даче забор покосился и колодец надо почистить. А насчет повесток... Антон, у тебя друг в военкомате работает, майор этот, как его?
— Серега подполковник уже, — хмуро отозвался Антон с дивана. — Ник, ну зачем ты так? Виталя же брат мой. Ну дурак, ну не везет ему в бизнесе. Зачем сразу Серегу привлекать?
— А затем, Антоша, чтобы твой брат не вздумал тут прописываться и бланки свои дурацкие из карманов доставать, — Вероника аккуратно сложила пододеяльник. — Твоя мама решила сыграть в крупную игру. Она думает, что мы тут сидим, ушами хлопаем и ждем, когда нас из собственной квартиры попросят. Не на ту напали. Я эту квартиру зубами вырывала у девяностых годов, я тут каждый сантиметр линолеума своими слезами поливала, когда мы на одних супах сидели.
В этот момент в дверь позвонили. Звонок был короткий, неуверенный.
— Неужели приехал? — Антон подпрыгнул на диване. — Рано же еще, мама говорила — завтра утром.
Вероника поправила халат, подошла к двери и посмотрела в глазок. На площадке стояла Эльвира Олеговна. Без чемоданов, но с огромной пластиковой сумкой-челноком, из которой торчал подозрительный хвост сушеной рыбы. Вид у свекрови был воинственный, но в глазах затаилась какая-то суета.
Вероника открыла дверь.
— Здравствуйте, Эльвира Олеговна. А мы думали, вы в Геленджике, дела утрясаете.
Свекровь боком протиснулась в прихожую, едва не задев зеркало своей монументальной сумкой.
— Да какой там Геленджик! — в сердцах махнула она рукой, разуваясь с тяжелым вздохом. — Билетов не было на самолет, пришлось на поезде. Сутки в плацкарте возле туалета — врагу не пожелаешь. Антоша! Иди сумку подними, спину ломит.
Антон выбежал в прихожую, подхватил сумку, охнул от тяжести и потащил ее на кухню.
— Мама, а где Виталя? — спросил он, вытирая пот со лба. — Ты же говорила, он едет.
Эльвира Олеговна прошла на кухню, по-хозяйски села на самый удобный стул у окна и окинула взглядом стол, на котором сиротливо лежали три кабачка и пучок укропа.
— Виталечка... задержался, — неопределенно выразилась она, пристально разглядывая Веронику. — У него там... форс-мажор. Инспекция пришла, шашлычную опечатали. Сказали, мясо сомнительного происхождения. Представляешь? Наш местный нутриевый совхоз закрыли, а Виталик у них партию брал по дешевке. Ну, в общем, ему пришлось срочно уехать в горы. К друзьям. На пасеку.
Вероника едва удержалась от того, чтобы не расхохотаться в голос. «На пасеку» в переводе с языка Эльвиры Олеговны означало «прячется от кредиторов в глухой деревне без связи».
— Понятно, — кивнула Вероника, садясь напротив свекрови. — Значит, бланки дарения отменяются? И доля Антона пока остается при нем?
Эльвира Олеговна поджала губы, вытащила из кармана носовой платок и начала интенсивно тереть им нос.
— Временно отменяются, — заявила она. — Но вопрос не закрыт! Квартиру надо спасать. Раз у Виталика такие проблемы, значит, кредиторы могут выйти на меня. А если они узнают, что у меня есть доля в вашей квартире...
— Погодите, — перебила ее Вероника, и внутри у нее всё похолодело. — Эльвира Олеговна, вы хотите сказать, что вы СВОЮ квартиру в городе уже... подставили под удар?
Свекровь замолчала, уставившись в окно. Антон замер с чайником в руках. Из коридора тихо, как привидения, выскользнули Маша и Борис, привлеченные масштабом надвигающейся катастрофы.
— Мама... — тихо и как-то жалобно произнес Антон. — Ты что, заложила свою двушку?
Эльвира Олеговна шмыгнула носом, и в этот момент весь ее боевой пыл окончательно испарился. Перед ними сидела обычная, уставшая и сильно напуганная пожилая женщина, которая ради непутевого старшего сына совершила главную глупость в своей жизни.
— Ну а что мне оставалось делать? — со слезами в голосе воскликнула она. — Виталечке угрожали! Ему сказали, если он до десятого июня долг не отдаст, его эту шашлычную вместе с ним внутри подпалят! Я пошла и оформила... Ну, этот... как его... договор займа под залог недвижимости. У частного лица. А теперь этот человек звонит и говорит, что проценты выросли, и если мы не выплатим половину суммы прямо сейчас, он выставит квартиру на торги.
На кухне воцарилась гробовая тишина. Даже муха на подоконнике, казалось, перестала биться и внимательно слушала. Вероника медленно перевела взгляд на мужа. Антон стоял бледный, сжимая в руках чайник так, словно это был его последний оплот в этой жизни.
— Какая сумма, мама? — спросил Антон упавшим голосом.
Эльвира Олеговна назвала цифру. Маша сзади тихо охнула и вцепилась в плечо Бориса. Сумма была такой, что для ее покрытия нужно было продать не только надувную лодку Антона, но и всю бытовую технику, включая старый холодильник «Минск», который стоял на даче и работал исключительно на честном слове и советском фреоне.
Вероника глубоко вздохнула, закрыла глаза, досчитала до десяти и открыла их снова. Юмор ситуации заключался в том, что спасать теперь нужно было не долю Антона от мифических сирот, а саму Эльвиру Олеговну от вполне реального бомжевания.
— Так, — Вероника встала, подошла к плите и решительно зажгла конфорку. — Антон, ставь чайник. Маша, неси блокнот. Борис, иди в комнату и выключи свою шайтан-музыку, у нас тут военный совет. Эльвира Олеговна, доставайте вашу рыбу из сумки. Будем думать, как из вашей «пасеки» делать обитаемую зону, пока нас всех по миру не пустили. Но сразу предупреждаю: условия теперь диктовать буду я.
Свекровь покорно полезла в сумку, вытаскивая завернутого в газету сушеного леща. Вид у нее был пристыженный, но в глубине глаз уже брезжил слабый огонек надежды. Она знала, что Вероника хоть и «характерная», но в обиду своих не дает. Даже тех, кто еще утром пытался отжать у нее кусок жилплощади.
Конец 1 части. Вступайте в наш клуб и читайте продолжение...