В суде о любви к детям говорить удобно. Там протокол. Там все фиксируется.
Любовь к детям как аргумент - штука избирательная. Работает там, где есть судья. В школьном актовом зале судьи нет.
У адвоката в суде хорошо получается. Говорит негромко, без надрыва - надрыв выглядит неубедительно, это профессионалы понимают. Смотрит на судью, выдерживает паузы в правильных местах, как будто дает словам время осесть. Говорит, что его клиент любит детей. Что всегда был рядом. Что отец - это не просто слово, это ответственность, которую тот чувствовал двадцать лет и продолжает чувствовать сейчас, несмотря на обстоятельства.
«Несмотря на обстоятельства» - красивый оборот. Я его запомнила.
Он сам в это время молчит. Сидит, смотрит куда-то между мной и судьей, и я смотрю на его руки. Лежат на столе спокойно, чуть сложены - жест человека, которому нечего скрывать. Хорошие руки. Двадцать лет я их знала — теперь знаю в суде.
Мне в эти моменты всегда интересно одно: он сам в это верит или просто знает, как звучит правда? Так и не определилась. И, наверное, это уже не важно - суд слушает слова, а не намерения за ними. Слова красивые. Слова работают.
После заседания мы выходим в разные стороны. Он - к лифту. Я - к лестнице. Так и ходим с апреля прошлого года.
За три недели до последнего звонка я каждый день ходила в школьный спортзал - нас, родителей, учили выступать отдельным номером. Хорошо, что школа рядом. Обе машины в разделе имущества, и бывший бдительно охраняет ту, на которой я ездила раньше, - мало ли что, вдруг испорчу до суда.
Барабанную установку, колонки, распределители и еще море всего музыкального сын вез на автобусе. С одноклассниками и ребятами из группы - в несколько заходов, кто что мог дотащить.
Дома тем временем шли разборы - что сыграли не так, в каком месте перестать торопиться, где выход на сцену должен выглядеть уверенно, а не испуганно. Он позвал меня послушать репетицию - я сидела на кровати и пыталась кивать в нужных местах, изображая компетентного слушателя. Вопрос «мам, ты точно придешь» я слышала раза четыре за эту неделю. Каждый раз отвечала: да, точно.
Пришла. Мало того - сама вышла на сцену. Нас, родителей, тоже позвали с тем самым номером, который мы репетировали три недели, и, честно говоря, мы немного боялись опозориться перед детьми. Не опозорились. Зашло так, что приехало местное телевидение, и теперь я, сорокатрехлетняя женщина в разгаре развода, стою в каком-то ролике с «подпишитесь на наш канал» внизу экрана. Это смешно. Я смеялась. Сын смотрел на меня вместе с одноклассниками с выражением «вот это поворот» - и это был правильный момент, такой, каким и должен быть последний звонок.
Это был настоящий последний звонок - не один из тех школьных праздников, что сейчас устраивают начиная с четвертого класса, чтобы дети привыкали прощаться постепенно, а вот этот, финальный, тот самый. После которого следующий звонок - уже институтский.
Он не спросил. Ни за неделю до. Ни после. Ни как прошло, ни как сын, ни как барабаны вообще оказались в школе.
Может, забыл. Может, посчитал лишним - это же детали жизни, в которой он больше не участвует. Праздник прошел мимо него тихо, как будто его нет в этом городе. Как будто мая не было.
Я долго думала, что это тактика - любовь к детям как позиция, выбранная вместе с адвокатом и отшлифованная к каждому заседанию. Удобная конструкция: дети как щит, каждое слово взвешено и поставлено. Но потом поняла кое-что неудобное для себя: он не притворяется. Он правда любит - в том смысле, в каком умеет. Просто этот смысл не включает барабаны в школьном коридоре, нервного подростка с гитарой за кулисами и простой вопрос «как прошло». Его любовь живет в словах - в хороших, правильно построенных словах, которые суд аккуратно вносит в протокол. Они настоящие. Просто они существуют только там.
Ролик с нашим номером гулял по чатам три дня. Сын его сохранил. Отцу не отправил.
Он очень любит своих детей. Это задокументировано.
Жизнь после разлома продолжается.
Поддержите меня лайком и подпиской ❤️ Спасибо, что дочитали.