Тарелку с холодцом Лена не донесла до стола — застряла у раковины, потому что Виктор как раз дошёл до главного.
— А я в свою «ласточку» сто восемьдесят за раз вбухал, — Виктор стукнул ладонью по столу так, что зазвенели рюмки. — Полностью движок перебрал, подвеску, всё. Теперь как новая бегает.
— Сынок-то у тебя хозяйственный, — пропела с торца стола Зинаида Павловна, мать Виктора. — Не то что некоторые: всё бы им по заграницам кататься.
«Некоторые» — это была Лена. Она поставила холодец между салатом и нарезкой, села на своё место с краю и принялась разглаживать салфетку на коленях. Ладно. Пусть говорят.
Племянник Виктора, белобрысый Стасик, восемнадцать лет, два прыща и ноль ума, тут же подхватил:
— Дядь Вить, а прокатишь? На трассу выедем, газанём?
— А то.
За столом сидело человек двенадцать — собрались на день рождения Зинаиды Павловны, шестьдесят два года. Лена два дня после смены в аптеке резала, варила, мариновала. Стол ломился. И весь этот стол сейчас одобрительно гудел про «ласточку».
— Лен, ты чего притихла? — Зинаида Павловна повернула к ней круглое довольное лицо. — Не рада за мужа?
— Рада. Машина — дело хорошее.
— Вот! — Виктор поднял вилку, как дирижёрскую палочку. — Слышали? Жена понимает. Машина — это вложение. А отпуск ваш — деньги на ветер. Прилетел, обгорел, прилетел обратно — и чего? Фотки в телефоне. А у меня вон под окном результат стоит, четыре колеса.
— Два года уже стоит результат, — тихо сказала Лена.
— Чего?
— Говорю, надёжная машина. Два года под окном.
Кто-то хмыкнул. Виктор не понял подвоха, расплылся:
— А то.
Лена встала собирать грязные тарелки. У раковины, спиной ко всем, она открыла кран погорячее и стала тереть мочалкой холодную жирную тарелку. За спиной Зинаида Павловна добивала:
— Ты, Леночка, мужа держись. Он тебе и крышу, и машину. А то развелось теперь — чуть что, чемодан в руки и к морю. Моя соседка дочку так распустила, та два раза в Турцию слетала — и от мужа ушла. Вот тебе и отдых.
Лена молчала. Тёрла тарелку. Тарелка давно была чистая.
Аптека на Богдана Хмельницкого, где Лена работала первостольником, открывалась в восемь. Она приходила в полвосьмого, чтобы успеть выпить чаю в подсобке до наплыва бабушек за давлением.
— Лен, ты опять без обеда? — Светка, напарница, разворачивала свой контейнер. — Худеешь, что ли?
— Коплю.
— На что?
Лена тогда не ответила. А копить начала ровно на следующий день после того холодца. Сто восемьдесят тысяч. За один раз. Она посчитала ночью на кухне, на обороте квитанции за свет: в прошлом году отпуск отменили — «давай движок сначала». В позапрошлом отменили — «резину надо, зима скоро». Получалось, что море они с дочкой Машей видели последний раз, когда Маше было семь. Сейчас одиннадцать.
Зарплата у Лены была тридцать две тысячи. Из них она стала откладывать по четыре, иногда по пять — клала на отдельную книжку в банке, которую завела втихую. Не воровала из семейного бюджета, нет. Просто перестала покупать себе.
Зимнюю куртку, у которой молния разошлась, она зашила вручную и доносила. Сапоги отдала в ремонт за восемьсот рублей вместо новых за пять тысяч. Маше всё покупала, себе — ничего.
— Мам, а почему у тебя кофта вся в катышках? — спросила Маша как-то.
— Модно так.
— Тебя в магазине тётя одна жалостливо смотрела.
— Пусть смотрит.
К марту на книжке лежало двадцать восемь тысяч. К маю — сорок две.
Виктор работал на стройке прорабом, получал прилично — тысяч семьдесят. Но деньги его жили отдельной жизнью, в которую Лену не пускали.
— Вить, у Маши кроссовки малы. Надо новые.
— Так купи.
— С каких денег? Я за квартиру плачу, за садик продлёнку, за продукты.
— Ну а я машину обслуживаю. У каждого своя статья расходов.
Статья расходов под окном действительно требовала. То масло, то фильтры, то Стасику бензин залить, чтобы «газануть на трассе». Однажды Лена видела чек из автомагазина — диски литые, двадцать две тысячи. На машину, которая два года стояла во дворе и выезжала по выходным до дачи свекрови и обратно.
— Красивые диски, — сказала она.
— Эстетика, — важно ответил Виктор. — Машина должна выглядеть.
— А я должна выглядеть?
— Ты и так красивая. Тебе диски не нужны.
Зинаида Павловна приходила к ним по субботам. Садилась, оглядывала кухню цепким взглядом и непременно находила к чему прицепиться.
— Лен, ты опять борщ на маргарине? Я Вите всегда на хорошем масле готовила.
— На масле.
— А пахнет маргарином. И котлеты ужарились. Мало мяса кладёшь. Экономишь на мужике?
Лена ставила перед свекровью чай и думала о книжке в банке. Сорок две тысячи. Сорок шесть. Пятьдесят одна. Цифра грела лучше любого чая.
— Ты, Лен, главное, не думай глупостей, — говорила Зинаида Павловна, прихлёбывая. — Бабе что нужно? Чтоб муж был, чтоб крыша над головой. А все эти моря-курорты — это от безделья. Я вон за всю жизнь раз в Анапе была, в санатории от завода. И ничего, жива.
— Жива, — соглашалась Лена.
В июне Лена дошла до ста двадцати тысяч. Помог отпускной аванс и тринадцатая, которую она тоже спрятала. Она зашла в турагентство на Ленина — маленькое, в полуподвале, с выгоревшими плакатами пальм на стенах.
— Египет, всё включено, на двоих, на десять дней, — сказала менеджеру, молоденькой девочке с длинными ногтями. — Вылет из Толмачёво. Бюджет — сто двадцать.
Девочка постучала ногтями по клавиатуре.
— Есть Хургада, четыре звезды, первая линия. На двоих с перелётом — сто четырнадцать. Питание всё включено, бассейн, до моря пять минут.
— Берём.
Лена отдала деньги — почти всё, что копила полгода. Руки не дрожали. Наоборот, было спокойно, как будто наконец-то с души свалилось то, что давило два года.
Девочка распечатала ваучер и билеты. Лена сложила бумаги в сумку, между упаковкой нурофена и квитанцией за свет, и пошла домой.
Билеты она достала вечером, за ужином. Виктор хлебал суп, Зинаида Павловна — она опять пришла, теперь уже без повода — рассказывала, как у соседки сверху сын-балбес взял кредит на телефон.
— Вить, — сказала Лена. — У меня новость.
— М?
Она положила распечатки рядом с его тарелкой. Виктор скосил глаза, прожевал, взял бумагу.
— Это чего?
— Билеты. Мы с Машей летим в Египет. Через две недели.
Ложка Зинаиды Павловны застыла на полпути ко рту.
— Куда летите? — переспросил Виктор.
— В Хургаду. Всё включено. Десять дней.
— На какие шиши? — Виктор отложил ложку. — Лен, ты чего, кредит взяла?
— Нет. Копила. Полгода.
— Как копила? С каких денег? У тебя зарплата тридцать!
— С тех денег, на которые я себе куртку не покупала. И сапоги. И не стриглась в нормальной парикмахерской, а у Светки на дому за триста рублей.
Зинаида Павловна наконец опустила ложку.
— То есть ты от семьи деньги прятала? — голос её зазвенел. — Втихаря? За спиной у мужа?
— Я прятала свою зарплату. От самой себя. Чтобы не потратить на ерунду.
— Это не ерунда — это семья! — Зинаида Павловна вскочила. — Витя, ты слышишь, что она вытворяет? Накопила на курорт, а тебе хоть бы слово! А если бы машина сломалась? А если бы я заболела?
— Машина не сломается, она два года стоит, — сказала Лена. — А вы, Зинаида Павловна, здоровее меня.
Виктор побагровел. Он вертел билеты в руках, как будто там могла обнаружиться ошибка.
— Лен, ну так нельзя. Семья — это общий котёл. Ты должна была сказать. Мы бы вместе решили.
— Мы вместе решали два года. И каждый раз решали в пользу твоей машины.
— Машина — это вложение! — он почти кричал. — Это актив! А твой Египет — это что? Сто двадцать тысяч — в песок, в прямом смысле в песок! Сто восемьдесят тысяч — это вложение, а твой Египет — пустые понты!
Маша, сидевшая до этого тихо, вдруг сказала:
— Пап, а твоя машина сколько стоит? Если продать?
Виктор осёкся.
— Ну… тысяч сто пятьдесят. Может, сто восемьдесят.
— А ты в неё двести вложил за два года, — Маша считала вслух, как на математике. — Получается, ты больше вложил, чем она стоит.
Тишина повисла такая, что слышно было, как капает кран.
— Тебя не спрашивали, — буркнул Виктор.
Две недели до вылета прошли тяжело. Зинаида Павловна звонила Виктору каждый день и что-то долго ему втолковывала. Виктор ходил по квартире с лицом обиженного ребёнка, спал на диване в зале, демонстративно вздыхал.
— Лен, ну давай поговорим по-человечески, — сказал он однажды. — Сдай билеты. Деньги вернутся, поедем все вместе на дачу. Шашлыки, природа. Чем плохо?
— Плохо тем, что я хочу к морю. И Маша хочет.
— Я же твой муж.
— А я полгода ходила в зашитой куртке, пока ты диски за двадцать две тысячи покупал. И ты ни разу не спросил, почему я куртку не меняю.
Виктор открыл рот и закрыл. Этого аргумента у него не было.
Зинаида Павловна явилась за три дня до вылета. Села на кухне, поджала губы.
— Леночка, я тебе как мать скажу. Ты сейчас совершаешь большую ошибку. Мужика унижаешь при ребёнке. Он этого не простит.
— А когда он меня унижал у вас на дне рождения — это как называлось?
— Это он по-доброму! По-семейному!
— Зинаида Павловна, — Лена впервые за два года посмотрела свекрови прямо в глаза. — Вы тогда сказали — «развелось, чуть что чемодан в руки». Так вот. Я никуда не убегаю. Я просто еду в отпуск с дочкой. На свои деньги. И вернусь.
— Смотри, как бы возвращаться не к кому было, — процедила Зинаида Павловна.
— Это вы мне угрожаете?
— Я предупреждаю.
В Толмачёво Маша вцепилась в Ленину руку и не отпускала, пока не объявили посадку. В самолёте она прилипла к иллюминатору и не отрывалась, пока Новосибирск не растаял внизу.
— Мам, а море правда тёплое?
— Тёплое. Как чай.
Десять дней Лена не вспоминала ни про куртку, ни про диски, ни про поджатые губы. Маша научилась нырять с маской и каждый день притаскивала с моря какую-нибудь ракушку. Лена впервые за два года спала до девяти и ела то, что не она готовила.
На седьмой день позвонил Виктор.
— Ну как вы там? — голос был непривычно осторожный.
— Хорошо. Маша загорела.
— Лен… я тут подумал. Может, я неправ был. Насчёт машины.
— Может.
— Я её, кстати, продал. «Ласточку». За сто шестьдесят отдал.
Лена помолчала.
— И куда деньги?
— Да тут… мать попросила. У неё крыша на даче потекла, я ремонт оплатил. Девяносто тысяч ушло. И Стасику на учёбу одолжил, сорок.
Лена смотрела, как Маша строит на песке крепость и обкладывает её ракушками.
— То есть машину ты продал, а деньги опять не нам.
— Ну Лен, это же семья. Мать всё-таки.
— Понятно. До свидания, Вить.
Она положила трубку. Маша звала строить вместе.
Вернулись они загорелые и спокойные. Виктор встретил в аэропорту с цветами — пять гвоздик, перехваченных целлофаном.
— С приездом, — он сунул букет. — Соскучился.
Дома было чисто — видно, мать наводила порядок, расставила всё по-своему. На холодильнике появился новый магнит — «Анапа».
— Мать твоя заезжала? — спросила Лена.
— Заезжала. Пожила немного, пока вас не было. Ей одной на даче скучно.
В спальне Лена открыла шкаф — её вещи были сдвинуты в угол, а на освободившихся полках лежали кофты Зинаиды Павловны.
— Вить, а это что?
— Ну… мать сказала, ей удобнее часть вещей тут держать. Она ж теперь чаще будет приезжать. Помогать.
Лена достала телефон, открыла объявления об аренде и вбила в строку: «однокомнатная Дзержинский район».
— Ты чего там смотришь? — Виктор заглянул через плечо.
— Квартиры.
— Зачем нам квартира? У нас своя есть.
— Твоя. Тебе мать подарила, на тебя записана. А я хочу свою. Куда твоя мать вещи складывать не будет.
— Лен, ты опять за своё! Мы же помирились!
Она не ответила. Открыла шкаф пошире, сняла с полки стопку кофт Зинаиды Павловны и составила её на пол, в коридор, к двери.