Вопрос о доме Мазелей висел в воздухе, как грозовая туча. Жак чувствовал его каждым нервом. С того момента, как он переступил порог дома Патрисии, мысль о том, что в долине его ждут отец и мать, не давала покоя.
Не потому, что он скучал. За годы в лагере образ родителей поблек, стал больше символом, чем реальными людьми. Но было чувство незавершённости. Надо было вернуться и посмотреть в глаза — им и себе прежнему. И — сказать им о Элоизе.
— Ты поедешь к ним? — спросила Патрисия на третий день его нахождения в доме, когда они остались вдвоём на кухне.
Жак опустил взгляд.
— Должен, — коротко ответил. — Отец думает, что я мёртв. Мать... тоже.
— Мать, между прочим, сделала всё, чтобы и я считала тебя мёртвым, — напомнила она.
Он кивнул.
— Я знаю. И всё равно должен поехать.
Она взяла полотенце, стала машинально вытирать уже сухие тарелки.
— Хочешь, чтобы я поехала с тобой? — произнесла, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
Он поднял голову и увидел в её глазах то, что чувствовал сам: страх и гордость, смешанные в одно.
— Это будет... война, — сказал он честно. — Но, может, её лучше пережить один раз, чем тянуть всю жизнь.
— Тогда поедем, — Патрисия положила полотенце. — Я дочь землекопа - не из пугливых.
— И дочь летчика тоже, — послышалось из прихожей: оказалось, Элоиза слушала.
Жак и Патрисия переглянулись и улыбнулись.
Дорога вниз казалась Жаку одновременно знакомой до боли и чужой. Каждая кочка, каждый поворот будто говорили: "Ты уже видел нас. Но тогда ты был другим". Он сидел в телеге рядом с Патрисией, держа костыль между коленей. Напротив, прижимаясь к матери, — Элоиза, наполовину завалившаяся на мешок с картошкой.
— А дом у них большой? — спрашивала девочка.
— Большой, — коротко отвечал он.
— Там есть сад?
— Есть.
— А колодец?
Жак задумался.
— Кажется, нет. Воду там проводили из реки.
— Значит, дед бы сказал, что это не дом, а недострой, — важно заметила Элоиза. — Дом без колодца — не дом.
Патрисия усмехнулась.
— Твой дед имеет на это своё мнение.
Когда телега покатила их по знакомой долине, у Жака перехватило дыхание. Лавандовые поля ещё только готовились зацвести, над виноградниками летали птицы, вдалеке белели стены поместья Мазелей. Всё было почти так же, как в его юности. И совершенно другим.
У ворот на их стук вышел старый привратник Пьер — тот самый, что стоял здесь и в день, когда он уезжал на войну.
— Мсье Жак?.. — у того дрогнул голос. — Это вы?.. Господи, святые угодники...
Через пять минут весь дом уже знал: сын вернулся.
Месье Мазель‑старший вышел в холл быстро, но остановился на полпути, будто наткнувшись на невидимую стену. Он постарел: волосы поседели, живот ушёл, взгляд стал тяжелее. Но в этой остановке, в том, как дрогнули его плечи, было всё — и страх, и радость, и вина.
— Папа, — тихо сказал Жак.
Они подошли друг к другу, неловко обнялись. Прижатый к жёсткому пиджаку отца, Жак вдруг почувствовал себя мальчиком — тем самым, который когда‑то упал с дерева и расплакался от боли и стыда. Отец тогда тоже держал его крепко, молча.
— Сын... — только и прошептал месье Мазель. — Сын... живой, мой мальчик.
Мадам Мазель спустилась с мраморной лестницы медленно, царственно. Её лицо было всё таким же безупречным, только морщинки вокруг рта стали глубже. Увидев сына, она на секунду, казалось, потеряла равновесие, вцепилась в перила. Потом собралась и спустилась до конца.
— Жак, — произнесла она. — Ты вернулся.
Он искал в её голосе всё: любовь, облегчение, раскаяние. Но слышал лишь холодную, подчёркнутую сдержанность. Может быть, за годами привычек и воспитания настоящие чувства просто не умели пробиваться наружу.
— Да, мама, — ответил он. — Я вернулся.
Пауза затянулась. Жак почувствовал, как за его спиной напряглась Патрисия. Элоиза, чуть прижавшись к платью матери, смотрела на роскошь холла широко раскрытыми глазами.
— Нам нужно поговорить, — сказал Жак. — Всем. О многом.
— Я тоже так думаю, — сухо отозвалась мадам Мазель.
Они собрались в гостиной. Той самой, куда когда‑то не пускали "никаких деревенских", даже если те приносили самые свежие новости. Теперь туда вошла Патрисия — прямо, не опуская взгляд, с дочерью за руку. С её простым платьем, аккуратной, но недорогой обувью, она контрастировала с обстановкой мрамора и позолоты так же, как когда‑то отец контрастировал с костюмом месье Мазеля.
— Позвольте представить, — Жак повернулся к родителям. В его голосе прозвучало то спокойное, твёрдое достоинство, которое редко уживается с привычной сыновней покорностью. — Это Патрисия Аморетти. Та самая, о которой я вам писал.
Мадам Мазель чуть прищурилась.
— Писал? — её взгляд скользнул по лицу сына.
— Да, — он выдержал её взгляд. — В тех письмах, которые вы прятали.
Она дернулась, но промолчала. Месье Мазель сжал губы.
— А это, — Жак наклонился, положил руку на плечо девочки, — моя дочь. Ваша внучка. Элоиза.
В комнате стало так тихо, что было слышно, как за окном по гальке едет чья‑то телега.
Элоиза, чувствуя важность момента, попыталась сделать реверанс, как учила мама. Вышло немного неуклюже, но трогательно.
— Здравствуйте, месье, мадам, — произнесла она. — Меня зовут Элоиза Аморетти. Или... — она мельком посмотрела на Жака, — Мазель?
Жак улыбнулся:
— Пока Аморетти. Фамилии — дело взрослых.
Мадам Мазель смотрела на девочку, и в её глазах боролось сразу несколько чувств. С одной стороны — прежнее высокомерие, привычка оценивать людей по происхождению и положению. С другой — что‑то новое, ещё непривычное: боль матери, которая столько лет считала сына мёртвым, а теперь вдруг увидела живое воплощение его в этой худенькой девочке с упрямым подбородком.
Похожа она сильно. Особенно глаза.
— Она... действительно... — мадам Мазель с трудом подбирала слова, — твоя дочь?
— Да, — твёрдо ответил Жак. — У тебя есть выбор: принять это и принять её — или потерять меня снова. На этот раз навсегда.
Фраза прозвучала жёстче, чем он планировал. Но отступать было некуда.
Месье Мазель поднялся с кресла и подошёл ближе, рассматривая девочку. Потом неожиданно опустился на колено, чтобы быть с ней на одном уровне.
— Сколько тебе лет, дитя? — спросил он.
— Семь, месье, — серьёзно ответила Элоиза.
— Значит, ты родилась... — он быстро прикинул в уме, — в сорок первом.
— В июне, — вставила Патрисия. — В день, когда немцы вошли в Париж.
Месье Мазель тихо хмыкнул.
— Упрямое поколение.
Он протянул руку.
— Меня зовут Анри. Я... — он замялся, — твой дед. Один из.
Элоиза посмотрела на него, потом на Жака, потом на Патрисию. Не увидев запрета, вложила свою маленькую ладонь в его руку.
— Очень приятно, — вежливо сказала она.
Рука месье Мазеля дрогнула. В этот момент в нём что‑то переломилось — тот самый внутренний стержень, выстроенный годами правил: "знать своё место", "не смешивать классы", "репутация превыше всего". Когда собственная кровь стоит перед тобой и говорит: "Очень приятно", все эти правила начинают выглядеть мелкими.
Мадам Мазель не двинулась с места. Жак перевёл на неё взгляд.
— Мама?
Она медленно выпрямилась ещё больше, если это вообще было возможно.
— Я... — она начинала и глотала окончания, — я не привыкла к... подобным ситуациям.
— Это не "ситуация", — мягко, но твёрдо сказал Жак. — Это твоя внучка.
В комнате зазвенела пауза. Наконец, мадам Мазель подошла на шаг ближе. Не наклоняясь, лишь слегка опустив подбородок, она произнесла:
— Здравствуй, Элоиза.
Тон был холодным, но уже без прежней отточенной жесткости.
— Здравствуйте, мадам, — ответила девочка.
И этого оказалось достаточно, чтобы лёд тронулся.
Разговор, который последовал, был тяжёлым. Они сидели за большим столом: Жак, Патрисия, Элоиза, напротив — Анри и мадам Мазель. На столе — чайник, чашки, тарелка с печеньем, к которым никто толком не притронулся.
— Вы с отцом... — начал Жак, — многого не знали.
— Мы знали достаточно, — перебила мадам Мазель. — Достаточно, чтобы понимать: твоя связь с этой девушкой... — она кивнула в сторону Патрисии, — приведёт к беде.
— Беда пришла не от неё, мама, — устало сказал он. — А от войны. И от того, что ты прятала мои письма.
— Я хотела тебя защитить! — вспыхнула она неожиданно. — Ты был... ребёнком. Влюблённый мальчишка, который не понимал, что такое жизнь. Ты думал, что можно бросить всё — дом, семью, будущее — ради... — она вдруг запнулась, встретившись взглядом Патрисии, — ради любви. А я... я уже однажды похоронила молодого, горячего, который тоже думал, что мир устроен просто! Мой брат погиб, Жак. Я не могла смотреть, как ты повторяешь его путь.
— И поэтому решила, что знаешь лучше, кого мне любить? — тихо спросил сын.
— Я хотела, чтобы ты выжил, — она сжала пальцы. — Чтобы вернулся. Как бы ты вернулся, если бы связался с... — снова остановка, — с девушкой, которую бы здесь раздавили? Её, кстати, и так раздавили. Ты думаешь, я не знала, как на неё смотрят? Что о ней говорят?
Патрисия подняла голову.
— Возможно, вы и правда хотели защитить сына, — произнесла она ровно. — Но вы не имели права делать это ценой моего имени и моей жизни.
Мадам Мазель встретилась с ней взглядом. И впервые увидела не "дочь землекопа", а женщину, которая выстояла. Женщину, чья спина не согнулась, хотя на неё навалили больше, чем она заслужила.
— Я... — мадам Мазель вздохнула, и в этом вздохе было изнурение, — я могу искать оправдания. Сказать, что времена были другие, что я боялась за него, за нас, за нашу репутацию. Но правда в том, что я была жестока. И... — слово, похоже, с трудом слетало с губ, — не права.
Жак удивлённо посмотрел на неё: он не ожидал услышать такое признание.
— Я не прошу, чтобы вы любили меня, — продолжила Патрисия. — Не прошу даже, чтобы любили Элоизу. Но если вы будете обращаться с ней так, как обращались со мной, — она чуть подалась вперёд, — я увезу её так далеко, как только смогу. И вы её никогда не увидите.
Эти слова прозвучали не угрозой — констатацией факта.
В тишине вдруг прозвучал маленький голос:
— Я не хочу, чтобы меня забирали, — сказала Элоиза. — Мне хорошо с мамой и дедушкой. И с папой. Если вы будете кричать, я просто не буду к вам приходить. Всё.
Простая логика ребёнка оказалась удивительно сильной. Месье Мазель не сдержался, усмехнулся.
— Вот с кем надо вести переговоры, — сказал он вполголоса. — С поколением, которое не знает наших глупых правил.
Он повернулся к Патрисии.
— Послушайте, мадемуазель Аморетти, — начал он уже вполне официально. — Я человек старой закалки. Я долго считал, что всё можно разложить по полочкам: вот наш круг, вот их. Жизнь доказала, что это... — он махнул рукой, — чушь. Я не смогу стать вашим другом. Слишком много сделано неправильно. Но я могу хотя бы не мешать вам быть семьёй. Если мой сын хочет признать девочку — я подпишу что нужно. Если вы... — он чуть поклонился, — согласитесь когда‑нибудь привести её к нам ещё — мы будем этому рады. Без требований. Без условий.
Патрисия искала в его словах подвох, но не находила. Это был не щедрый жест барина, а попытка человека, привыкшего управлять, хотя бы раз в жизни не управлять, а просто принять.
— Посмотрим, — сказала она. — Всё не делается за один день.
Мадам Мазель всё это время молчала, сжав в руках платок. Наконец, она поднялась.
— Жак, — обратилась она к сыну, — ты останешься у нас сегодня?
Он взглянул на Патрисию, потом на Элоизу. Девочка уже зевала — длинный день вымотал её.
— Нет, мама, — ответил он спокойно. — Сегодня я поеду с ними. Мы... слишком долго были в разлуке. Я не хочу снова уходить, оставив их одних.
Мадам Мазель кивнула. В её глазах мелькнула боль, но она не стала настаивать.
— Тогда... — она подошла ближе к Элоизе, — можно я...?
Девочка немного насторожилась, но не отступила. Мадам Мазель неуклюже погладила её по волосам.
— У тебя красивые глаза, — сказала она неожиданно мягко. — Как у твоего отца в детстве.
— И как у мамы, — тут же добавила Элоиза.
Мадам Мазель чуть улыбнулась краешком губ.
— Возможно, — согласилась она.
Это был не счастливый семейный финал. Но это был первый шаг.
Вечером телега снова поднималась в горы. На этот раз — полная до отказа: кроме привычных мешков с картошкой и мукой, в ней было несколько свёртков с одеждой, пара книжек, одеяло — то, что Жак смог быстро собрать. Он не знал, надолго ли уезжает из родительского дома. И не думал об этом. Впереди была только одна цель: быть рядом с теми, ради кого стоило выжить.
В телеге было тесно. Жак сидел, опираясь на борт, Патрисия — рядом, Элоиза устроилась у них на коленях, поджав ноги, обняв их обоих, как будто боялась, что кто‑то снова исчезнет, стоит только ослабить хватку.
— Папа, — вдруг сказала она, — а ты ещё полетаешь когда‑нибудь?
Он задумался.
— Не знаю, — честно ответил. — Может быть. А может, и нет.
— А если нет, — она уткнулась ему в плечо, — то ты будешь копать колодцы с дедом?
Патрисия рассмеялась.
— Представляешь, — мягко сказала она, — лётчик‑землекоп.
— Почему нет? — Жак улыбнулся. — В небе я уже был. Не помешает узнать и землю.
Он посмотрел на свои руки — сильно похудевшие, но всё ещё крепкие. На костыль, на шрам на ноге. И вдруг ясно почувствовал: ему нужно новое дело. Не бегство назад, в прошлое — а что‑то, что свяжет его с этим местом, с этой землёй, с этим домом.
— Поговорю с твоим дедом, — сказал он. — Может, возьмёт меня в подмастерья.
— Возьмёт, — уверенно ответила Элоиза. — Он всех берёт, кто не ленится.
Вверху уже загорались первые звёзды. Далеко, за линией горизонта, где‑то глухо гремела война. Но здесь, на этой каменной дороге, среди запахов пыли и трав, трое людей сидели плечом к плечу и ехали домой.