Глава 11. Чужая книга
К Нине Марина ехала молча.
В машине было тепло, даже слишком. Водитель слушал радио вполголоса, где бодрый ведущий рассказывал о пробках, скидках на мебель и новом способе “начать жизнь с чистого листа”. Марина почти усмехнулась, но сил на это не осталось.
Чистый лист.
В её семье чистых листов не было. Были письма, которые прятали. Расписки, которые подписывали не от согласия, а от страха. Договоры, где чужую боль называли “материалами”. Фотографии, на обороте которых писали больше правды, чем в официальных документах. И тетради.
Мамины тетради.
У Нины.
Марина сидела на заднем сиденье и смотрела в окно. Москва плыла мимо: остановки, аптеки, мокрые витрины, женщины с пакетами, мужчины с портфелями, курьеры на велосипедах. Все куда-то шли, опаздывали, покупали хлеб, ругались по телефону, держали детей за руки. И среди этой обычной жизни Марина вдруг почувствовала себя человеком, который выпал из собственного времени.
Она ещё вчера была редактором.
Уставшей, злой, принципиальной, но понятной самой себе.
Сегодня она была дочерью женщины, чьё имя украли.
Возможной родственницей Лены не так, как думала.
Дочерью Олега Руднева — или не дочерью?
Человеком, которому теперь приходилось сомневаться даже в том, что всю жизнь казалось фактом.
Артём сидел рядом.
Не вплотную. Между ними снова оставалось место. Он не смотрел на неё, не задавал вопросов, не пытался успокоить. Просто был рядом — как свидетель, как он сам сказал.
Марина не знала, благодарна ли ему за это.
Или злится.
Скорее оба чувства мешали друг другу и поэтому временно молчали.
— Вы знали, что Нина может быть связана с вашей матерью? — спросил Артём наконец.
Марина медленно повернула голову.
— Если бы знала, наверное, не выглядела бы сейчас так, будто меня ударили дверью.
— Вы держитесь.
— Не говорите так.
— Почему?
— Потому что это обычно значит: “сломаться нельзя”.
Он кивнул.
— Хорошо.
Марина закрыла глаза.
— И это слово тоже не говорите.
На этот раз он почти улыбнулся.
Но не стал.
— Нина давно работает в издательстве? — спросил он.
— Больше двадцати лет. Сначала корректором, потом редактором, потом выпускающим. Она знает всех, кто когда-либо писал, врал, пил на презентациях и пытался провести в договоре лишний процент.
— И вашу мать?
— Как выяснилось.
— Вы обижены на неё.
— Нет.
Артём молчал.
Марина выдохнула.
— Да. Не знаю. Я не понимаю, что чувствую. Она была единственным человеком в издательстве, которому я верила без сносок. А теперь оказывается, что и у неё был архив с моей фамилией.
— Она могла защищать вашу мать.
— Все защищали. Это слово уже можно запретить.
— Чем заменить?
Марина посмотрела в окно.
— Сказать правду и остаться рядом.
Он не ответил.
И хорошо.
Нина жила в старом кирпичном доме недалеко от метро “Сокол”. Пятиэтажка с высокими окнами, тёмным подъездом и металлической дверью, которая открывалась только после третьего рывка. Во дворе стояли голые деревья, под которыми таял грязный снег. На лавочке сидел мужчина с собакой и говорил кому-то в телефон:
— Да какие там документы, всё давно потеряли.
Марина невольно усмехнулась.
Очень смешно, мир. Очень вовремя.
Нина открыла дверь сразу.
Без помады. Без привычной яркой уверенности. В домашнем свитере, с собранными в пучок волосами, с лицом женщины, которая давно ждала этого звонка и всё равно оказалась не готова.
— Проходите, — сказала она.
Не “привет”. Не “как ты”. Не “ну что”.
И за это Марина была ей почти благодарна.
Квартира у Нины была такая, какой Марина её и представляла: много книг, старый письменный стол, лампа с зелёным абажуром, чашки на подоконнике, стопки журналов на полу, запах кофе и бумаги. В углу стоял узкий шкаф с архивными папками. На стене — фотографии: редакционные вечеринки, авторские встречи, молодая Нина с длинными волосами, кто-то из старых писателей, уже умерших или забытых.
На столе лежала большая картонная коробка.
Перевязанная бечёвкой.
Марина остановилась у порога комнаты.
— Это они?
Нина кивнула.
— Копии. Оригиналы у Тамары Ивановны. Насколько я знаю.
— Где?
— Она не сказала.
Марина усмехнулась.
— Разумеется.
Артём закрыл дверь и остался у стены. Не сел.
Нина посмотрела на него.
— Вы можете сесть. У меня не допросная.
— Спасибо.
Он сел на край стула у книжного шкафа.
Марина осталась стоять.
— Почему ты молчала? — спросила она.
Нина не стала делать вид, что вопрос неожиданен.
— Потому что твоя мать попросила.
— Я уже слышала эту причину от всех.
— Понимаю.
— Нет. Не понимаешь.
— Возможно.
Марина скрестила руки на груди.
— Когда?
— Три года назад. Она пришла ко мне в издательство. Тебя в тот день не было, ты ездила на встречу с автором. Тамара Ивановна попросила поговорить. Мы спустились в кафе за углом. Она выглядела так, будто неделю не спала.
— После письма Руднева?
— Да. Он написал ей. Потребовал денег. Намекнул, что может выйти на тебя.
— И она пришла к тебе?
— Не сразу. Сначала, кажется, пыталась решить сама. Потом поняла, что не выдержит.
Марина отвернулась.
Ей было больно от этой детали.
Мать пришла не к ней. Не к дочери. Не к человеку, которого это касалось напрямую.
К Нине.
Потому что с Ниной можно было говорить как с редактором, а с Мариной — как с дочерью, которую слишком долго берегли от слов.
— Она принесла тетради? — спросила Марина.
— Да. Сказала, что хочет уничтожить. Я отговорила.
— Почему?
Нина посмотрела на коробку.
— Потому что я редактор. Я слишком много раз видела, как женщины уничтожали собственные тексты, чтобы не расстроить семью, мужа, детей, начальство, покойников и живых мерзавцев. Я сказала ей: если не хотите публиковать — не публикуйте. Но не уничтожайте.
Марина молчала.
— Она оставила мне копии, — продолжила Нина. — С условием: я не показываю тебе, пока она сама жива и может сказать. Исключение — если Олег Руднев снова появится и назовёт себя твоим отцом.
Марина подняла глаза.
— Почему именно так?
Нина медленно села за стол.
— Потому что в тетрадях есть глава, где Тамара Ивановна пишет, что не уверена.
В комнате стало очень тихо.
Артём чуть наклонился вперёд.
Марина не сразу поняла.
Или поняла, но мозг отказался складывать слова.
— В чём не уверена? — спросила она.
Нина смотрела на неё с болью.
— В том, что Олег Руднев твой отец.
Марина рассмеялась.
Коротко.
Почти без звука.
— Нет.
Нина молчала.
— Нет, — повторила Марина. — Это уже слишком. Сначала он жив. Потом он отец Лены. Потом он мой отец. Теперь, оказывается, может быть, не мой. Это что, литературный приём? Третья глава с ложным отцовством?
— Марина…
— Не надо.
Она отошла к окну.
На улице темнело. В стекле отражалась она сама, Нина за столом, Артём в тени у шкафа и коробка между ними. Коробка, в которой, возможно, лежал ответ на вопрос, который Марина никогда не задавала.
Потому что не знала, что его можно задать.
— Кто тогда? — спросила она тихо.
Нина не ответила сразу.
И это было хуже любого ответа.
Марина резко обернулась.
— Кто?
— Тамара Ивановна не пишет прямо.
— Конечно. У нас в семье прямые слова запрещены.
— Она пишет о Сергее Павловиче Ветрове.
Артём встал.
Очень медленно.
Марина посмотрела на него.
Он побледнел так сильно, что впервые за всё время показался не старше её, не собраннее, не опаснее. Просто человеком, которому только что под ноги положили чужую бездну.
— Нет, — сказал он.
Нина повернулась к нему.
— Я не утверждаю. Я говорю, что написано в тетрадях.
Марина смотрела на Артёма.
Сергей Павлович Ветров.
Отец Артёма.
Если это правда…
Нет.
Нет.
Это уже не просто грязь. Это какая-то невозможная, страшная насмешка. Всё, что между ними появлялось — осторожность, раздражение, доверие, тень близости, пустое сиденье в электричке — вдруг превратилось во что-то опасное, запретное, отвратительно неясное.
Артём сделал шаг назад.
Будто физически хотел увеличить расстояние.
— Нужно читать, — сказал он глухо.
Марина почти не узнала его голос.
Нина кивнула.
— Да.
Она развязала бечёвку.
Коробка открылась с сухим картонным звуком.
Внутри лежали тетради. Обычные школьные, в клетку, с потрёпанными обложками. Некоторые подписаны аккуратно: “1999–2001”, “после фонда”, “для М.”, “не открывать без необходимости”.
Марина медленно села.
Ноги перестали держать.
Нина достала одну тетрадь с синей обложкой.
— Эта.
Марина протянула руку, но не взяла.
Пальцы замерли над тетрадью.
— Прочитай ты, — сказала она.
Нина кивнула.
Открыла на закладке.
Несколько секунд собиралась.
Потом начала.
— “Я не знаю, что страшнее: когда женщина не знает, кто отец её ребёнка, или когда знает, но не может произнести имя. Олег всегда считал Марину своей, потому что ему было удобно так считать. Он любил владеть даже тем, что могло ему не принадлежать. Сергей Павлович никогда не спрашивал прямо. А я никогда не отвечала.”
Марина не дышала.
Артём стоял у стены, вцепившись пальцами в спинку стула.
Нина продолжила:
— “Той зимой я была одна и не одна одновременно. Олег возвращался, исчезал, просил, угрожал, клялся. Сергей Павлович помогал так, будто каждое доброе дело сразу записывал в книгу долгов. Я была слишком молодой, слишком уставшей и слишком благодарной человеку, который хотя бы один раз говорил со мной не как с дурой.”
Марина закрыла глаза.
Слова матери становились слишком живыми.
Не мать-пенсионерка из больницы. Не строгая Тамара Ивановна, которая экономила на себе и запрещала дочери просить. А молодая женщина, растерянная, униженная, благодарная. Женщина, которая могла ошибиться. Захотеть тепла. Поверить не тому. Или нескольким сразу.
— Дальше, — сказала Марина.
Нина читала тише:
— “Когда я поняла, что беременна, Олег обрадовался слишком громко. Сергей Павлович замолчал слишком надолго. Я тогда впервые испугалась не бедности и не суда, а того, что мой ребёнок с первого дня станет чьим-то доказательством. Олег сказал: ‘Она будет моя’. Сергей сказал: ‘Решать вам’. И оба солгали. Потому что один уже решил за меня, а второй потом всё равно купил моё молчание.”
Артём сел.
Просто сел на ближайший стул, будто его резко лишили сил.
Марина посмотрела на него.
Ей должно было быть всё равно, что с ним.
Не было.
И это злило.
— Там есть ответ? — спросила она.
Голос сорвался.
— Прямой?
Нина покачала головой.
— Нет.
— Читай дальше.
Нина перевернула страницу.
— “Я не делала анализов. Тогда это казалось невыносимым. А потом — ненужным. Олег ушёл. Сергей остался в виде денег, подписей, условий и своей бесконечной вежливости. Я решила, что если не буду знать точно, у Марины будет хотя бы один шанс не принадлежать никому из них.”
Марина вдруг встала.
— Хватит.
Нина закрыла тетрадь.
В комнате никто не говорил.
Марина прошла к книжному шкафу, потом обратно. Воздуха не хватало. Вся квартира Нины стала слишком маленькой для этой правды.
— Значит, я могу быть дочерью Олега Руднева, — сказала она медленно. — Или Сергея Ветрова.
Артём закрыл глаза.
— Марина…
— Нет. Подождите. Я хочу услышать это вслух. Я могу быть дочерью мужчины, который торговал моей матерью. Или мужчины, который купил её молчание. Великолепный выбор.
— Это не выбор, — сказала Нина.
— А что?
— Факт, который ещё не установлен.
Марина рассмеялась.
— Нина, пожалуйста. Не говори как юрист. У нас тут уже один есть.
Артём поднял глаза.
— Можно сделать ДНК-тест.
Марина посмотрела на него.
Фраза была правильная.
Практичная.
И абсолютно невозможная.
— С кем? — спросила она. — С вами?
Он побледнел ещё сильнее.
— Если понадобится.
— А если подтвердится?
Он не ответил.
— Что тогда, Артём Сергеевич? Вы станете моим братом? Или просто ещё одним Ветровым, который слишком поздно пришёл с решением?
— Я не знаю.
Вот это было честно.
И страшно.
— Я не знаю, — повторил он тише. — Но лучше знать, чем жить на догадках.
Марина усмехнулась.
— Это вы сейчас себе говорите или мне?
— Нам обоим.
Она отвернулась.
Нина тихо сказала:
— Тамара Ивановна боялась не только Олега. Она боялась, что если правда выйдет, Марина возненавидит себя за любую кровь.
— А я должна быть благодарна за незнание?
— Нет.
— Хорошо.
Нина вздрогнула от этого слова.
Марина заметила и вдруг почувствовала, как злость возвращается к ней уже знакомым тёплым током. Злость была проще. С ней можно было стоять.
— Ты должна была сказать, — произнесла Марина.
— Да.
— Не через три года. Не после фонда. Не когда уже все начали торговаться. Раньше.
— Да.
— Почему не сказала?
Нина посмотрела ей прямо в глаза.
— Потому что струсила.
Марина замолчала.
Она ожидала объяснений. Обещаний. Ссылок на мать, болезнь, клятву, обстоятельства.
Не этого.
— Я сказала себе, что уважаю волю Тамары Ивановны, — продолжила Нина. — Что защищаю тебя. Что не имею права лезть в семейное. Всё это правда. Но не вся. Я ещё и боялась, что ты уйдёшь от всех нас туда, где до тебя уже нельзя будет достучаться.
— От всех нас?
— От матери. От меня. От работы. От себя.
Марина посмотрела на неё устало.
— Ты тоже решила за меня.
— Да.
— И чем ты лучше остальных?
Нина ответила не сразу.
— Ничем.
Вот это было хуже.
Когда люди признавали вину без борьбы, у Марины исчезала возможность красиво злиться. Оставалась только боль. А боль, в отличие от злости, не держала спину.
Артём встал.
— Я уйду.
Марина повернулась к нему.
— Почему?
— Потому что вам нужно поговорить с Ниной без меня.
— Вы же свидетель.
— Не для всего.
Он взял пальто.
Марина почувствовала неожиданный страх.
Не сильный. Но чёткий.
Если он сейчас уйдёт, она останется с тетрадями, Ниной и мыслью, что человек, рядом с которым она последние дни училась не быть совсем одной, может оказаться её братом.
Или нет.
Что хуже — она не знала.
— Не уходите далеко, — сказала она.
Фраза вырвалась раньше, чем она успела её остановить.
Артём замер.
Нина опустила глаза.
Марина сама услышала, как это прозвучало. Не как приказ. Не как деловая просьба. Как слабость.
Она хотела исправить.
Не смогла.
Артём кивнул.
— Я буду внизу. Во дворе.
И вышел.
Когда дверь закрылась, Нина долго молчала.
Потом сказала:
— Вот поэтому Тамара Ивановна боялась.
Марина резко повернулась.
— Не продолжай.
— Хорошо.
— Не смей сейчас говорить о нём.
— Хорошо.
— И это слово тоже не говори!
Нина вздрогнула.
Марина закрыла лицо руками.
— Прости.
— Не надо.
— Надо.
Она села на край дивана. Вся злость вышла слишком быстро и оставила после себя пустоту.
Нина подошла к столу, налила воды, поставила перед ней.
— Пей.
— Не командуй.
— Тогда не пей.
Марина взяла стакан.
Несколько секунд они сидели молча.
— Что ещё в тетрадях? — спросила Марина.
— Всё. Или почти всё. Про роман. Про деньги. Про Лиду. Про Олега. Про Ветрова. Про то, как она пыталась после этого жить.
— Она хотела публиковать?
— Нет. Не тогда.
— А сейчас?
Нина посмотрела на коробку.
— Думаю, теперь да. Ты слышала её по телефону. Она уже сделала первый выбор.
Марина медленно провела пальцем по обложке тетради.
“для М.”
Для М.
Для Марины.
Всё это время у неё была чужая книга. Не та, что вышла под именем Веры Корнеевой. Не та, что сейчас пыталась переписать Вера Ланская. Настоящая чужая книга — мамина. О жизни, которую у неё отняли, но не смогли до конца заставить замолчать.
— Я хочу забрать копии, — сказала Марина.
— Я знала.
— И оригиналы надо найти.
— Да.
— Ты поможешь?
Нина улыбнулась едва заметно.
— После всего?
— После всего.
— Помогу.
Марина посмотрела на неё.
— Но я не простила.
— Знаю.
— И не знаю, прощу ли.
— Это тоже знаю.
— Хорошо.
На этот раз слово прозвучало уже иначе.
Не как согласие.
Как пауза, в которой обе решили не добивать друг друга сегодня.
Марина собрала тетради в сумку. Нина дала ей ещё один пакет, старую флешку со сканами и список дат, которые Тамара Ивановна считала важными.
— Тут есть одно место, — сказала Нина, протягивая лист. — Старый дом отдыха под Звенигородом. Там была выездная встреча фонда. В тетрадях он повторяется несколько раз. Я не знаю, почему.
Марина посмотрела на запись.
Дом отдыха “Лесная пристань”. Август 2000.
— Что там случилось?
Нина покачала головой.
— Не дочитала до конца. Не смогла. Прости.
Марина взяла лист.
— Уже не страшно.
Нина посмотрела на неё с грустной усмешкой.
— Врёшь.
— Да.
Во дворе Артём стоял у дерева, разговаривая по телефону. Увидев Марину, сразу завершил разговор.
— Как вы?
Она посмотрела на него.
— Плохо.
Он кивнул.
— Я тоже.
Это было настолько просто, что у неё вдруг дрогнули губы.
Не улыбка.
Что-то опаснее.
Он заметил.
И тут же отвёл взгляд.
Между ними теперь стояла не только фамилия Ветрова. Между ними стояла возможность крови.
Невозможность прикоснуться даже случайно.
— Нужно сделать тест, — сказал Артём.
— Да.
— Я могу организовать.
Марина подняла глаза.
Он сам понял и поправился:
— Нет. Не организовать. Предложить лаборатории. Вы выберете сами.
— Лучше.
— И ещё. Нужно поговорить с моей матерью.
Марина напряглась.
— Зачем?
— Если есть хоть малейшая вероятность, что Сергей Павлович мог быть вашим отцом, она может знать.
— Она скажет правду?
Артём посмотрел на тёмные окна дома.
— Не знаю.
— Вы ей верите?
Он усмехнулся.
— После сегодняшнего это очень сложный вопрос.
Марина кивнула.
— Тогда сначала тест.
— Согласен.
Они пошли к метро.
Не рядом и не порознь. На расстоянии, которое со стороны выглядело обычным, а внутри было почти болью.
У входа Марина остановилась.
— Артём.
Он тоже остановился.
— Да?
Она долго не могла подобрать слова.
— Если окажется…
Он понял.
— Да.
— Мы тогда…
— Да.
Она раздражённо выдохнула.
— Не отвечайте на недосказанные фразы. Это нечестно.
— Простите.
— И не извиняйтесь за то, что понимаете.
Он посмотрел на неё.
Впервые за всё время — не как юрист, не как свидетель, не как человек, пришедший исправлять чужие ошибки.
Как мужчина, которому тоже страшно.
— Если окажется, что мы связаны кровью, — сказал он спокойно, почти жестоко, — мы будем жить с этим знанием. Если нет — тоже.
Марина сглотнула.
— И всё?
— Нет.
— А что ещё?
— Ещё нам придётся решить, что делать с тем, что уже успело появиться до знания.
Марина отвернулась.
Вот оно.
Произнесённое почти прямо.
Не признание. Не романтика. Не “чувства”.
Просто факт, который стал опаснее всех документов.
Между ними что-то появилось.
В самый неподходящий момент. В самой грязной истории. Под фамилиями, расписками, больницей, чужими книгами и возможным родством.
Марина закрыла глаза.
— Я не могу сейчас.
— Я знаю.
— Не говорите, что подождёте.
— Не скажу.
— Почему?
— Потому что ожидание тоже может быть давлением.
Она посмотрела на него.
— Кто вас этому научил?
— Вы.
Марина почти рассмеялась.
Почти.
Телефон завибрировал.
Сообщение от Веры Ланской:
“Мне нужно поговорить. Срочно. Моя мать исчезла.”
Марина показала экран Артёму.
Он резко изменился в лице.
— Алла?
— Да.
Следом пришло второе сообщение.
“Она оставила записку: ‘Если Тамара заговорила, Громов уничтожит всё’.”
Марина почувствовала, как тетради в сумке стали тяжелее.
Артём уже доставал телефон.
— Звоню Вере.
Марина посмотрела на серое небо над входом в метро.
Она думала, что после тетрадей мир хотя бы на час остановится.
Но правда, однажды сдвинувшись с места, уже не хотела ждать.
Она только набирала скорость.
Читайте также:
Спасибо, что дочитали главу до конца.
Если история вас зацепила — поставьте лайк, подпишитесь на канал и напишите в комментариях, как вы думаете, что будет дальше. Ваши отклики помогают истории продолжаться.