Однажды, через два года после рождения Элоизы, к дому в горах поднялась незнакомая женщина. Высокая, худощавая, лет сорока, в поношенном платье, с узелком в руках. Она постучала тихо, нерешительно.
— Да? — Патрисия вытерла руки о передник и открыла.
— Вы Патрисия Аморетти? — спросила женщина.
— Да.
— Меня зовут Жанна. Я служанка у Мазелей. Была. До войны.
Сердце Патрисии ухнуло вниз.
— Зачем вы пришли?
Жанна помялась, оглянулась, словно проверяя, не подслушивает ли кто.
— Я ушла от них прошлой осенью. Не могла больше... — она махнула рукой. — Не важно. Главное — я кое-что должна вам сказать.
Они сели за стол. Жанна долго мяла в руках узелок, потом развернула. На стол легла небольшая, аккуратно перевязанная стопка писем.
Патрисия узнала почерк сразу.
— Это... — голос сорвался.
— Письма вашего лётчика, — кивнула Жанна. — Он писал вам. Не раз. А мадам Мазель их прятала. Сначала рвала, потом — стала складывать в ящик. Может, совесть зашевелилась. Я... я не могла спокойно на это смотреть. Перед тем, как уйти, забрала, что смогла.
У Патрисии затряслись руки. Она взяла верхнее письмо, развернула.
"Моя любимая Патрисия. Мама обещала передать это письмо тебе. Я знаю, ей тяжело принять наш союз, но я верю, она поймёт. Я просил у отца разрешения на помолвку, и он почти согласился. Как только вернусь из этого вылета, поеду к вам в дом с кольцом..."
Дальше строки плыли перед глазами.
В следующем письме — признания в любви, планы, тревога. Потом — радость: "Я получил твоё письмо, узнал о ребёнке! Я счастлив, Патрисия! Я попрошу отпуск, приеду к тебе, мы всё оформим, назовём малыша..."
Она резко подняла глаза:
— Он... он знал?
Жанна кивнула.
— Одно письмо всё же дошло. Не знаю как. Мадам Мазель рассказывала, что он, узнав о беременности, стоял перед ней и отцом, белый как полотно, и кричал, что бросит всех, если они не примут вас. На следующий день его часть перебросили поближе к фронту. Через неделю пришло сообщение: пропал без вести.
Патрисия прижала письма к груди. Всё, во что она верила, и всё, что ненавидела, вдруг смешалось в одно. Вину, обиду, любовь, злость.
— Почему вы пришли только сейчас? — прошептала она.
— Не было случая. Война, проверки... А потом... — Жанна вздохнула. — Я долго думала, нужно ли вообще ворошить. Но потом решила: вы имеете право знать. Хоть немного правды.
— Спасибо, — сказала Патрисия тихо. — Вы даже не знаете, что вы для меня сделали.
Когда Жанна ушла, она заперла дверь, села к окну и читала. До темноты, до ломоты в глазах. Письмо за письмом. Голос Жака оживал в каждом слове. Он писал, как скучает по её рукам, по запаху лаванды в её волосах, как мечтает держать на руках ребёнка, как благодарен за то, что судьба подарила ему такую любовь.
Последнее письмо было коротким, обрывистым, написанным, видимо, наспех:
"Если со мной что‑то случится, знай: ты была лучшим, что было в моей жизни. Наш ребёнок — моё продолжение. Я прошу только об одном: не ненавидь меня. Я сделал всё, что мог. Люблю вас обоих. Ж."
Она не заметила, как рассвело. Ночь прошла в слезах, в тихих всхлипах, в разговоре с тем, кого рядом не было.
— Я не ненавижу тебя, — шептала она. — Я ненавижу их. Но не тебя.
Утром Элоиза нашла мать, сидящую у окна с мятыми листками бумаги в руках.
— Мам? Ты плакала?
— Немного, — Патрисия улыбнулась, погладила дочь по волосам. — Я читала письма твоего папы.
— Он писал нам? — девочка распахнула глаза.
— Писал. Очень много. Мне долго их не отдавали. Но теперь они наши. Хочешь услышать?
Элоиза кивнула серьёзно, как взрослый человек. Они устроились на кровати, и Патрисия читала вслух — простые строки молодого мужчины, который верил, любил, боялся и надеялся.
Элоиза слушала, затаив дыхание. Иногда улыбалась, иногда нахмуривалась. В конце спросила:
— Значит, он правда хотел быть с нами?
— Да, малышка, — ответила Патрисия. — Правда.
— Тогда я не буду больше думать, что он нас бросил, — девочка подняла голову. — Он не бросил. Его забрала война.
В этих словах была детская, но удивительно точная мудрость.
Год за годом жизнь текла своим чередом. Война меняла лица в деревне: кто‑то уходил, кто‑то не возвращался, кто‑то приезжал из города, спасаясь от бомбардировок. Говорили о фронтах, о немцах, о союзниках, о высадке в Африке, о Сталинграде — далёком, чужом, но в каждом доме обсуждаемом. Чем хуже было где‑то там, тем крепче люди держались друг за друга здесь.
К 1943 году, когда Элоизе исполнилось три с половиной, стало ясно: война подходит к перелому. Слухи о поражениях Германии ползли по рынкам, по лавкам, по деревенским кухням. Кто‑то вновь заговаривал о сопротивлении вслух, не только шёпотом.
В один из вечеров Паскаль, приехавший уставший, с трещинами на ладонях, сказал:
— Внизу говорят: немцы проигрывают. Американцы высадились в Африке, наши в Сопротивлении активизировались. Может, доживём до конца.
— До конца чего? — спросила Патрисия.
— До конца этой чёртовой войны, — он налил себе в стакан немного вина. — А дальше... дальше будет новая жизнь.
— Для кого‑то, — тихо заметила она. — У кого мужья вернутся.
Он посмотрел на неё долгим взглядом.
— Не всё так просто, девочка. Бывает, что возвращаются не те, кого ждут, и не туда, где ждали.
Слова показались ей странными, но она не стала допытываться. В последнее время отец стал чаще замолкать, глядеть в одну точку, как будто прислушиваясь к чему‑то внутри себя. Возможно, это был просто возраст. Возможно — тяжесть прожитого.
Осенью сорок третьего в деревню пришли люди в неладных гражданских костюмах, с глазами, в которых читалась усталость и решимость. Сначала они появлялись ночью, как тени, брали у крестьян хлеб, тёплые вещи, иногда оружие, оставшееся "с прошлой войны". Потом перестали прятаться так тщательно: немцы здесь всё равно бывали редко.
— Маки, — шептали в деревне. — Партизаны.
Патрисия знала о них только по слухам. Она не задавалась вопросом, правильно это или нет — она была слишком занята выживанием. Её война была в другом: в попытке дать дочери нормальное детство без ненависти к целому миру.
Но однажды вечером в их дом постучали. Тихо, как стучат те, кому есть чего опасаться.
На пороге стоял мужчина в потрёпанной куртке, небритый, с усталым лицом. В глазах — осторожность.
— Простите, мадемуазель, — начал он. — Нам сказали... что у вас можно за небольшую плату переночевать. Мы уйдём на рассвете. Мы — свои.
Патрисия не стала спрашивать, "свои" — это кто. Она понимала и так.
— Заходите.
Их оказалось трое. Молодые, но с лицами, которые уже знали смерть. Они ели, молча, быстро. Потом самый старший, тот, что стучался, сказал:
— Спасибо. Мы не хотим приносить вам беду. Но у нас люди в округе. Иногда нам нужно место, где можно перевязать, спрятаться, передохнуть.
— Чем я могу помочь? — удивилась Патрисия самой себе.
— Иногда — хлебом. Иногда — словом. Иногда — молчанием, — мужчина усмехнулся. — Главное — не выдать, если вдруг будут спрашивать.
Паскаль, который как раз приехал в это воскресенье, смотрел на них внимательно. Потом сказал:
— В прошлом я был солдатом. В этом — землекопом. В следующем... может, стану тем, кто закапывает не только воду. Я не выдам. Можете приходить.
Так в их дом вошла ещё одна тайна — тень войны, ставшая ближе. Элоизе говорили, что это "друзья деда", и она, не задавая лишних вопросов, принимала правила игры. Дети умеют чувствовать серьёзность моментов лучше взрослых.
Зимой сорок третьего появилась ещё одна фигура. В дом зашёл молодой человек в гражданском, но с осанкой военного, с глазами, которые в темноте поблёскивали сталью.
— Это Пьер, — представил его тот самый старший маки. — Наш связной. Если что — с ним можно передать вести.
Пьер уважительно кивнул Патрисии и Паскалю.
— Ваш дом — как колодец, — сказал он. — Глубокий и надёжный.
Паскаль усмехнулся.
— Я понимаю колодцы. С людьми сложнее.
Пьер иногда задерживался у них на ночь, иногда просто оставлял записку и исчезал. Элоиза присматривалась к нему с любопытством: в нём была какая‑то отдалённая тень того, о ком ей рассказывала мать. Не в чертах лица, нет. В осанке, в жестах, в умеющем улыбаться взгляде.
Однажды вечером он застал Патрисию с письмами Жака. Она сидела у стола, перебирала пожелтевшие листки.
— Ваш муж? — осторожно спросил Пьер.
Она подняла глаза.
— Нет. Мы не успели...
Он не стал дослушивать. Лишь кивнул с пониманием.
— Мой отец тоже не успел. В прошлую войну.
Они помолчали. Между ними на столе лежала тонкая стопка писем — будто мост между разными войнами, одинаковыми в своей жестокости.
— Скажите, — вдруг спросила Патрисия, — вы слышали что‑нибудь о наших лётчиках? О лагерях... в Германии, в Швейцарии... о тех, кто пропал?
Пьер задумался.
— Многое слышал. Но мало, чему можно верить. Говорят, некоторые летчики, сбитые над границей, попадали в нейтральные страны. В Швейцарию, например. Их там интернировали до конца войны.
— Интернировали? — переспросила она.
— Ну... держали в лагерях, но не как военнопленных у немцев. Скорее как "гостей, которые не могут уехать". После войны их отпускают.
Сердце Патрисии дернулось.
— Значит, есть шанс, что... кто‑то вернётся?
— Всегда есть шанс, — Пьер пожал плечами. — Пока человек не увидел могилу своими глазами, он имеет право надеяться.
Когда он ушёл, она долго сидела в темноте, держа в руках последнее письмо Жака. Шёпотом, как молитву, повторяла:
— Не видела. Не видела твой могилы. Значит, имею право.
С той ночи образ Швейцарии — далёкой, холодной, белой снегами — стал для неё новой точкой надежды. Там, за горами, мог быть он. Живой. Постаревший, измученный, но живой.
Элоиза тем временем росла.
В восемь лет она уже читала, помогала матери по дому, с удивительным терпением ухаживала за козой и курицами. В школе её считали "странной": слишком серьёзной, слишком образованной для горной деревни. Кто‑то шептался: "Это всё кровь. Лётчик, говорят, был городской".
Но были и друзья: мальчишка Мартин, сын кузнеца, и тихая Жюли, дочь прачки. Они вместе бегали к ручью, строили плотины, придумывали войны — свои, детские, в которых никто не умирал.
По вечерам Элоиза садилась у окна вместе с матерью.
— Расскажи про папу, — просила она.
— Опять? — улыбалась Патрисия.
— Опять.
И она рассказывала: как они встретились у колодца, как он упал почти к её ногам на своём самолёте, как смеялся, как злился, как стеснялся отца, как обещал жениться. Как улетал, махая рукой с грузовика. Как писала ему письма.
Ни слова — о боли, об унижении, о деньгах в конверте, о холодном взгляде мадам Мазель. Для Элоизы она берегла только свет.
— А он меня держал на руках? — спрашивала девочка.
— Нет, — честно отвечала Патрисия. — Ты родилась, когда он был далеко. Но он очень этого хотел.
— Значит, когда он вернётся, — рассуждала Элоиза, — он будет меня держать на руках и скажет: "Как же ты выросла".
Патрисия иногда пыталась мягко объяснить, что не все возвращаются. Но каждый раз, видя эту детскую веру, сдавалась.
— Может быть, — говорила она тихо. — Может быть...
продолжение