ВОЙНА И ОЖИДАНИЕ
Сентябрь 1939 года раскололся надвое громом объявления войны. Третьего числа Франция и Англия вступили в конфликт с Германией после вторжения Гитлера в Польшу. В Провансе это известие встретили молча, по-крестьянски: поджав губы, вздохнув, продолжая работу. Война — она как засуха или наводнение. Приходит, когда не ждёшь. Уходит, когда не надеешься. Остаётся только пережить.
Паскаль Аморетти копал колодцы. Война войной, а людям нужна вода. Заказов даже прибавилось — все готовились к худшему, запасались, укрепляли хозяйство. Он работал с утра до ночи, возвращался домой без сил и молча ужинал, глядя на дочь.
Патрисия молчала. Ждала. Каждое утро просыпалась с одной мыслью: "Сегодня придёт письмо". Каждый вечер ложилась с другой: "Завтра. Обязательно завтра".
Письмо пришло через три недели. Коротко, почти телеграфно:
"Патрисия. Я жив. Всё хорошо. Служу в Лотарингии, на аэродроме под Мецем. Скучаю. Жди меня. Люблю. Твой Жак".
Она перечитывала эти строчки по сто раз на день, пока бумага не стала мягкой, почти прозрачной от прикосновений. Носила письмо за пазухой, под платьем, у самого сердца.
Второе письмо пришло в октябре:
"Патрисия. Здесь странная война. Летаем редко, немцы сидят за линией Мажино, мы — за своими укреплениями. Стреляют мало. Говорят, зимой всё кончится. Я верю. Держись. Скоро увидимся. Ж."
Третье — в ноябре. Четвёртое — перед Рождеством. Каждое короче предыдущего. В последнем было всего три строки:
"Я помню тебя. Помню всё. Жди. Ж."
Патрисия ждала. И однажды утром, в начале декабря, проснулась с тошнотой. Выбежала во двор, согнулась над колодцем, и её вырвало. Потом ещё раз. И ещё.
Она знала. Сразу знала.
Первая мысль была: радость. Дикая, всепоглощающая радость — у неё будет ребёнок от Жака, частица его, доказательство их любви.
Вторая мысль была: ужас.
Она незамужняя. Жак на войне. Его родители её не принимают. Отец... Господи, как она скажет отцу?
Патрисия продержалась две недели, скрывая утреннюю тошноту, отказываясь от еды под предлогом плохого аппетита. Но Паскаль не был слепым. Он видел, как дочь бледнеет, как теряет вес, как смотрит в окно с такой тоской, что сердце сжималось.
Однажды вечером он не выдержал.
— Патрисия. Что с тобой?
— Ничего, папа.
— Не ври мне. Ты больна?
— Нет...
— Тогда что?
Она молчала. Паскаль подошёл, взял её за плечи, заглянул в глаза. И понял.
Понял всё.
Он отпустил её, отшатнулся, опустился на стул.
— Господи, — прошептал он. — Господи Иисусе...
— Папа, я...
— Он знает? — голос был чужой, деревянный.
— Нет. Я... я не написала ещё. Я хотела быть уверенной...
— Уверенной? — Паскаль хрипло засмеялся. — Ты уверена сейчас?
— Да.
Тишина.
— Он женится на тебе, — сказал наконец Паскаль. — Должен жениться.
— Он обещал. После войны...
— После войны! — Паскаль ударил кулаком по столу. — А что будет до войны? Ты думала об этом? Что скажут люди? Как ты выйдешь в город? Как пойдёшь на рынок? Они засмеют тебя, оплюют, растопчут!
— Мне всё равно, — она подняла голову. — Я люблю его. И этот ребёнок — от любви.
— Любовь, — Паскаль устало потёр лицо. — Любовь не кормит детей, Патрисия. Любовь не защищает от позора.
— Ты... ты стыдишься меня? — голос дрогнул.
Он посмотрел на неё — на дочь, единственное, что у него осталось после смерти жены. Девочку, которую он вырастил один, в которую вложил все силы, все деньги, всю душу.
— Нет, — сказал он тихо. — Я боюсь за тебя.
Она бросилась к нему, обняла, зарылась лицом в его плечо. Паскаль гладил её по волосам, и на глаза наворачивались слёзы, которые он не пролил даже над могилой жены.
— Напишу ему, — сказала Патрисия сквозь всхлипы. — Напишу сейчас же. Он приедет. Возьмёт отпуск. Мы поженимся...
— Напиши, — кивнул Паскаль.
Она написала в ту же ночь. Длинное, сбивчивое письмо, где были любовь, надежда, страх, мольба. Отправила утром. И стала ждать.
Ждала неделю. Две. Три.
Ответа не было.
В январе сорокового года пришла повестка — но не от Жака. От военного министерства. Сухая, официальная бумага, в которой сообщалось: "Лейтенант Жак Мазель числится пропавшим без вести после боевого вылета двадцать второго декабря 1939 года в районе Саарбрюккена. Дальнейшая информация будет предоставлена по мере поступления".
Патрисия читала эти строки, и мир рушился. Пропал без вести. Не убит — пропал. Это значит, что он может быть где угодно. В плену. Ранен. Может быть, жив. Может быть...
Но ответа на её письмо всё равно не было.
— Он не получил его, — сказала она отцу. — Письмо потерялось. Или он ранен. Он не знает. Если бы знал...
— Патрисия, — Паскаль вздохнул. — Даже если он жив... даже если он вернётся... пройдут месяцы. Годы. Ребёнок родится раньше.
— Я буду ждать.
— А люди не будут.
Он был прав. Уже через неделю, когда Патрисия пошла на рынок, разговоры стихали за её спиной. Старухи крестились, мужики отворачивались, женщины сплетничали вполголоса.
Дочь землекопа забеременела от Мазеля. От богатого франта. А он сбежал на войну, бросил её. Как всегда бросают таких.
Патрисия ходила с высоко поднятой головой, не обращая внимания. Но внутри что-то умирало. Каждый день, понемногу.
А потом пришла мадам Мазель.
Приехала в чёрном автомобиле, с шофёром. Постучала в дверь дома Аморетти холодным февральским утром. Паскаля не было — он работал на другом конце деревни. Патрисия открыла сама.
Мадам Мазель вошла, не снимая перчаток, оглядела комнату взглядом, которым осматривают конюшню. Села на стул, который Патрисия поспешно вытерла.
— Мадемуазель Аморетти, — начала она без предисловий. — Мне сообщили о вашем... состоянии.
Патрисия молчала.
— Также мне известно, что вы утверждаете, будто ребёнок от моего сына.
— Не утверждаю. Это факт.
Мадам Мазель поджала губы.
— Моего сына больше нет, мадемуазель. Он пропал без вести и, вероятнее всего, мёртв. Даже если бы он был жив, я не позволила бы ему жениться на... — она запнулась, подбирая слово, — на особе вашего происхождения.
Патрисия побледнела.
— Вы... вы как смеете...
— Я смею многое, — мадам Мазель достала из сумочки конверт. — Вот тысяча франков. Этого хватит на... решение проблемы. Или на переезд. Куда угодно, лишь бы подальше отсюда.
Патрисия смотрела на конверт, и внутри поднималась такая ярость, такая ненависть, что хотелось швырнуть этот конверт в лицо этой высокомерной стерве.
— Убирайтесь, — сказала она тихо. — Убирайтесь из моего дома.
— Вы совершаете ошибку...
— УБИРАЙТЕСЬ!
Мадам Мазель встала, сунула конверт обратно в сумочку.
— Вы пожалеете, — сказала она на пороге. — Никто не признает этого ребёнка. Ни я, ни мой муж. Вы останетесь одна. С балластом. Подумайте об этом.
Дверь закрылась.
Патрисия опустилась на пол и заплакала — так, как не плакала с детства. Долго, навзрыд, до икоты.
Когда вернулся Паскаль и узнал о визите, его лицо стало каменным.
— Сволочи, — сказал он. — Чёртовы сволочи.
Он обнял дочь.
— Мы справимся, — прошептал он. — Я обещаю. Мы справимся вдвоём.
Но Патрисия знала: одной любви мало. Нужны деньги. Крыша над головой. Имя для ребёнка.
А у неё ничего этого не было.
Март принёс новое горе. Паскаль копал колодец у фермы Дюбуа, когда обвалилась стенка. Его завалило. Успели откопать быстро, но рёбра были сломаны, рука вывихнута. Врач велел лежать два месяца.
Два месяца без работы — это катастрофа. Сбережений почти не было. Патрисия продала последние украшения матери — серебряную брошь, золотые серёжки. Этого хватило на месяц.
А потом пришёл старший брат Паскаля, Люсьен, из деревни в горах, у границы с Италией. Маленький, сухонький старик с добрыми глазами.
— Привези её ко мне, — сказал он Паскалю. — Пусть родит там. Подальше от этих сплетников. У меня дом большой, места хватит. А потом видно будет.
Паскаль колебался.
— Люсьен, ты стар. Тебе самому тяжело...
— Она моя племянница. А ребёнок — мой внучатый племянник. Или племянница. Семья — это святое. Привози.
Патрисия не хотела ехать. Не хотела покидать отца, дом, эти поля, где она встретила Жака. Но выбора не было.
В конце апреля сорокового года, когда живот уже округлился так, что скрывать было невозможно, Паскаль посадил дочь в телегу и повёз в горы.
Люсьен встретил их на пороге своего домика — крошечного, но уютного, с видом на горные вершины, ещё покрытые снегом.
— Вот и приехала, — он обнял Патрисию. — Не бойся, девочка. Здесь тебя никто не тронет. Здесь ты — просто вдова французского лётчика. Пусть думают, что ты замужем была. Кто проверять станет?
Патрисия слабо улыбнулась.
Паскаль остался на три дня, помог обустроить дочь, потом уехал — ему нужно было работать, зарабатывать. Обещал приезжать каждое воскресенье.
И сдержал слово. Каждое воскресенье, несмотря на боль в рёбрах, на усталость, на расстояние в тридцать километров по горным дорогам, он приезжал. Привозил еду, деньги, новости.
А Патрисия сидела у окна, гладила живот и ждала.
Ждала, что Жак вернётся.
Ждала, что придёт письмо.
Ждала чуда.
Но приходили только дни. Один за другим. Медленно, неумолимо, как капли воды, точащие камень.
Десятого мая 1940 года Германия начала наступление на Западе. Танки прорвали оборону у Седана, обошли линию Мажино, ринулись к Парижу. Франция рушилась на глазах.
Патрисия слушала радио в доме дяди Люсьена и гладила живот, в котором уже отчётливо толкался ребёнок.
— Скоро, — шептала она. — Скоро, малыш. Скоро ты увидишь мир. Пусть даже такой — страшный, жестокий. Но в нём есть любовь. Была. Будет. Я верю.
Ребёнок толкнулся в ответ и Патрисия заплакала.
Потому что знала: Жак не вернётся.
Пропавшие без вести не возвращаются.
Она осталась одна.
Совсем одна...
продолжение