Тамара Петровна жила в мире, где всё подчиняется простому правилу: нравится мне — значит, нравится всем; чихаю я — значит, чихают все; люблю я — не полюбить невозможно.
Ее муж, Виктор Степанович, давно перестал спорить с женой. Споры с Тамарой Петровной напоминали попытки объяснить рыбе, что вода мокрая. Рыба просто не понимала, о чем речь.
— Витя, ну как ты не ешь баклажанную икру? — Тамара Петровна стояла у холодильника, держа в руке банку с заветной закуской. Ей было шестьдесят два, но в моменты такого чистого, незамутненного удивления она выглядела лет на десять младше. — Я же люблю!
Виктор Степанович, который баклажанную икру не то что не любил, а терпеть не мог с самого детства, мирно помешивал чай.
— Тамара, тебе нравится. Мне нет. Два разных человека.
— Но как так? — она поставила банку на стол. — Она же вкусная!
— Для тебя.
— Невозможно, чтобы было вкусно для меня и невкусно для тебя. Мы же из одного дома!
Виктор Степанович вздохнул. Этому вздоху было лет тридцать пять. В начале их семейной жизни он пытался донести до Тамары идею о том, что люди разные: приводят аргументы, ссылается на науку, на собственный вкус.
Потом перестал, но не потому, что смирился, а потому что понял: она не слышит.
— Ну ладно, твоя икра, — махнул он рукой. — Ты лучше дочери позвони. Света вроде кошку завела.
Тамара Петровна аж привстала.
— Кого? Кошку?!
— Рыжую, говорит.
— Светлана? Моя Светлана? — голос Тамары Петровны взлетел на полторы октавы.
Она выхватила телефон и набрала дочь, даже не дав себе времени подумать, что звонок в восемь утра в субботу — не лучшая идея.
— Света! Ты что, с ума сошла? — без приветствия закричала она в трубку, когда на том конце послышалось сонное «алло». — Зачем тебе кошка?
Светлане было тридцать восемь лет, она была незамужем и работала врачом-педиатром.
— Мам, доброе утро.
— Какое утро! Ты кошку завела! Ты же всю жизнь кошек не любила!
Светлана села на кровати. Рыжий кот по кличке Абрикос, только что мирно дремавший у нее в ногах, недовольно мявкнул и переполз на подушку.
— Мама, я кошек обожала всегда. Всю жизнь. С детства.
— Что значит «всю жизнь»? Я не люблю кошек. Они шерсть линяют, они гадят, где попало, они…
— Ты не любишь, — спокойно перебила Светлана. — А я люблю. Мы разные люди, мама. Просто когда я была маленькая, ты говорила: «Никакой кошки в доме». И я ждала, пока у меня будет своя квартира.
Наступила пауза. Тамара Петровна не просто не понимала — она зависла.
— Но… я же не люблю, — повторила она растерянно.
— А я люблю, — терпеливо сказала Светлана. — У тебя аллергия на шерсть? Нет. У меня нет. Так что все в порядке.
— Бред какой-то! Откуда эта любовь? — проворчала женщина и бросила трубку.
Пару минут она задумчиво смотрела на мужа, а потом произнесла:
— Как можно просто так чихать? Я никогда просто так не чихаю, — Тамара Петровна переключилась на другую тему. — Если я чихаю, то я больна.
— При чем здесь чихание? — удивленно спросил муж.
— А при том, что жена Игоря, — Тамара Петровна перешла на сноху, — опять чихала, когда мы заезжали. Я ей говорю: «Ты простыла, Лена!» А она мне: «У меня аллергия на пух». Сделала такие глаза большие. Как будто я что-то странное сказала.
— Она тебе сто раз объясняла, что у нее аллергия на пыль и пух. Это бывает. Ты просто не сталкивалась.
— Я не чихаю просто так! — повторила Тамара Петровна с нажимом. — И мои дети не чихают просто так. Игорь никогда не чихал от пыли.
— Игорь — это Игорь, — вздохнул муж. — А Лена — это Лена. У нее другой организм. Ей от этого не легче, между прочим. Она не виновата, что у тебя аллергии нет.
Тамара Петровна покачала головой — жест, который на ее языке означал «безнадежные люди кругом».
Она еще минут пять сидела на кухне, глядя на баклажанную икру. Виктор Степанович, уткнувшийся в газету, краем глаза наблюдал за женой и молчал.
Он знал: если сейчас что-то сказать, то женщина примет это за поддержку и поедет к Светлане «спасать квартиру от кошки».
Младший сын Игорь, который давно жил своей жизнью с женой Леной и двумя детьми — Павлом и Ариной, — каждое воскресенье совершал подвиг.
Он звонил матери не потому, что хотел, а потому, что не звонить было страшнее — мать тогда звонила сама, и разговор длился в три раза дольше.
— Мам, привет, — сказал Игорь в воскресенье в шесть вечера, удобно устроившись в кресле, пока Лена кормила младшую.
— Игорь, Света кошку завела, — с ходу начала Тамара Петровна. Голос ее звучал так, будто она сообщает о катастрофе. — Кошка эта… Абрикос зовут. Ты представляешь?
— Красивое имя, — осторожно сказал Игорь.
— Я всю жизнь кошек не любила, — повторила Тамара Петровна, как заклинание. — И откуда у Светы эта любовь? Мы же в одном доме жили. Я терпеть их не могла. Значит, и она должна была вырасти с таким же чувством.
Игорь знал, что сейчас не стоит объяснять про отдельные личности. Он уже пробовал, но каждый раз это заканчивалось тем, что мать обижалась, плакала и говорила: «Ты меня не уважаешь».
Потому что для нее несогласие с ее вкусом было личным оскорблением. Если она любила селедку под шубой, а сын нет — значит, сын отвергает не селедку, а ее, мать.
— Мам, у Светы своя жизнь, — сказал он нейтрально.
— Своя жизнь, — эхом отозвалась Тамара Петровна, и в голосе ее прорезалась горечь. — Все вы со своими жизнями. А как же я? Вот я не люблю кошек, а должна теперь ходить к дочери в гости и дышать этой шерстью?
— Тебя никто не заставляет.
— Как это не заставляет? Она моя дочь!
Игорь вздохнул и перевел взгляд на Лену. Та, как обычно в такие моменты, поджимала губы и отрицательно качала головой.
— Слушай, мам, а что у вас с погодой? — попытался сын сменить тему.
— Погода нормальная, — отмахнулась Тамара Петровна. — Ты лучше скажи, зачем вы Пашку с Ариной в спорт отдали?
Игорь внутренне застонал. Он знал, что этот вопрос всплывет. Павел, пятнадцати лет, занимался плаванием.
Арина, двенадцати, ходила на дзюдо. Они оба делали это с удовольствием, по собственной воле, и результаты были хорошие.
Но для Тамары Петровны спорт был чем-то чуждым. Она и ее дети спортом не занимались. Ее муж тоже. Значит, зачем это внукам?
— Мама, они хотят, — сказал Игорь. — Им нравится. Паша уже разряды получает.
— Я в его возрасте бегала во дворе, и то редко, — Тамара Петровна говорила так, будто это был железный аргумент. — И вы с сестрой бегали. И ничего, нормальные люди выросли. А эти ваши секции… только время и деньги. Он лучше бы уроки учил.
— Уроки он тоже учит, — терпеливо сказал Игорь. — У него четверки и пятерки.
— Если бы не плавал, были бы пятерки все.
Лена, которая слышала этот диалог краем уха, не выдержала. Она подошла к мужу и шепотом, но достаточно отчетливо, чтобы Тамара Петровна услышала, сказала:
— Скажи ей, что люди разные. Что мы тоже не едим то, что она любит. Что наши дети имеют право на свои увлечения.
Тамара Петровна услышала и обиделась.
— Лена там? Передай ей, что я все слышала. И что если она такая умная, пусть сама объяснит, почему тыь в детстве не плавал, а вырос нормальным.
Лена взяла трубку. Игорь попытался перехватить, но жена уже говорила:
— Тамара Петровна, Игорь вырос нормальным, я не спорю. Но Павел — другой человек. У него другие интересы. Как у меня аллергия на пух, а у вас нет. Это же не значит, что я притворяюсь?
Тамара Петровна, услышав про аллергию, снова переключилась.
— Лена, вот ты мне скажи честно: ты что, серьезно чихаешь от пыли? Не простужаешься?
— Серьезно, — вздохнула Лена, которая устала повторять это уже шестой год подряд. — Врач сказал. Аллергия. Причем наследственная. У моего отца то же самое.
— А у меня нет, — сказала Тамара Петровна, и в ее голосе прозвучало такое облегчение, будто она только что выиграла спор. — И у моих детей нет. Вот видишь?
Лена открыла рот, чтобы объяснить, что наследственность — вещь сложная и что у них с Тамарой Петровной разные гены, но потом закрыла его. Бесполезно. Она посмотрела на Игоря. Тот развел руками: «Я же тебе говорил».
— Тамара Петровна, мы с Игорем сегодня хотели к вам приехать, — сменила она тему. — С ребятами. Как вы смотрите на это?
— Приезжайте, — милостиво разрешила свекровь. — Только я гречку с грибами сделала. Вы же любите гречку с грибами?
Лена и Игорь переглянулись. Они оба ненавидели гречку с грибами. Но сказать об этом Тамаре Петровне было равносильно самоубийству.
— Любим, — через силу сказал Игорь.
— Вот и хорошо, — Тамара Петровна удовлетворенно кивнула. — А то Светка в прошлый раз отказалась. Сказала, что у нее от грибов тяжесть в желудке. Какая тяжесть? Я ем — и ничего.
— У Светы просто… особенности, — выдавил Игорь.
— Особенности, — фыркнула мать. — У всех у вас особенности. У Лены аллергия, у Светы кошка, у Пашки плавание, у Арины дзюдо… А я одна нормальная, получается.
Игорь хотел сказать что-то вроде «мама, но это же хорошо, что мы все разные», но вместо этого сказал только:
— Ладно, мам, до вечера.
Когда он положил трубку, Лена села рядом и обняла его за плечи. На кухне что-то весело кричали дети.
— У нее не злоба, — тихо сказала Лена. — Ты знаешь. Она правда не понимает. Она живет в своем мире, где все — это она. Где если она не любит кошек, то их никто не может любить. Если она не чихает от пыли, то чихать от пыли невозможно.
— Я знаю, — устало сказал Игорь. — И это самое страшное. Если бы она была злой, можно было бы обидеться и не общаться. А она… Она искренне хочет как лучше. Просто не знает, как по-другому.
— Помнишь нашу свадьбу? — вдруг спросила Лена.
Игорь поморщился.
— О, не напоминай.
— А давай напомню, — усмехнулась Лена. — Заодно посмеемся.
Они сидели на кухне, и воспоминания накатили сами собой. Их свадьба была семь лет назад.
Мероприятие, которое Лена и Игорь планировали три месяца: скромное, но уютное, с выкупом невесты, с бутербродами, с салатами — такими, какие любили они сами и их друзья. Но за две недели до торжества приехала Тамара Петровна с инспекцией.
— Вы что, бутерброды собрались делать? — спросила она, глядя на список блюд, как на список грехов. — Какие бутерброды? Я на своей свадьбе горячее подавала! И борщ!
— Мама, у нас ресторан, — пытался объяснить Игорь. — Там свое меню.
— Какое свое? Вы заказываете — значит, ваше. А вы заказываете бутерброды. Это еда для бедных, между прочим. Я бы никогда такую свадьбу не сделала.
— Вы не сделали бы, — согласилась Лена, которая тогда еще пыталась быть дипломатичной. — А мы сделаем. Мы разные.
Тамара Петровна смотрела на нее так, будто сноха только что заявила, что земля плоская.
— А выкуп? — продолжала она. — Зачем? Я, когда замуж выходила, никакого выкупа не было. Мы просто пришли в ЗАГС, расписались и поехали домой. И ничего, счастливо живем.
— Ну, разные времена, — сказал Игорь.
— При чем здесь времена? — не поняла мать. — Вот если бы выкуп был нужен, я бы его делала. А раз я не делала, значит, не нужен.
Логика была безупречной. Тогда, семь лет назад, Лена еще злилась. Она пришла к свекрови с конкретным вопросом: «Тамара Петровна, почему вы считаете, что если вы чего-то не делали, то это неправильно?»
Тамара Петровна ответила честно: «Потому что я всегда делаю правильно. А если бы было правильно по-другому, я бы так и делала».
Лена тогда чуть не зарыдала от бессилия. Игорь обнимал ее и шептал: «Она не издевается. Она реально так думает. У нее нет злого умысла. Она просто… стеклянный купол. Весь мир отражает ее одну».
Сейчас, через семь лет, Лена научилась не злиться. Она приняла свекровь как природное явление — как дождь или снегопад. На дождь не обижаются. Дождь просто идет.
Вечером того же дня они поехали к Тамаре Петровне. Гречка с грибами стояла на столе в огромной миске.
Рядом — соленые огурцы собственного засола, хлеб, который любила только сама Тамара Петровна, и компот из сухофруктов — тот самый компот, который никто, кроме нее, не пил, но она упорно варила его каждое воскресенье.
Павел и Арина сели за стол с вежливыми лицами. Они знали: бабушке нельзя перечить.
Если сказать «я не люблю гречку с грибами», бабушка обидится на неделю, а потом позвонит маме и скажет: «Ты детей неправильно воспитываешь. Они меня не уважают».
— Ешьте, ешьте, — приговаривала Тамара Петровна, подкладывая внукам огромные порции. — Растете же.
— Бабушка, а почему нет макарон? — спросила Арина, которая макароны обожала, а гречку терпеть не могла.
Тамара Петровна замерла.
— Каких макарон? Я макароны не люблю.
— Но я люблю.
— Ты маленькая, ты не знаешь, что любишь, — отрезала бабушка. — Вот вырастешь — поймешь. Гречка полезная. Я ее всю жизнь ем.
Арина хотела возразить, но под столом Павел сжал ее руку. Лена сделала глоток компота — кислого, приторного — и подумала о том, что через два дня у Павла соревнования по плаванию.
Бабушка, конечно, не придет. Потому что «я плаванием не занималась, и мои дети не занимались, зачем на это смотреть».
И к Арине на дзюдо не пойдет смотреть, потому что «дзюдо — это драка, а я не дерусь, зачем мне это».
— Как там Светка со своей кошкой? — спросил вдруг Виктор Степанович, чтобы разрядить обстановку.
Тамара Петровна тут же оживилась — для новой порции недоумения.
— Ой, не говори. Абрикос, видите ли. На диван запрыгивает. Я всю жизнь котов на диван не пускала. Как она терпит?
— Может быть, она не ты, — осторожно сказал Виктор Степанович.
Тамара Петровна даже не услышала. Она уже нарезала третий круг по своей любимой пластинке:
— Я же ей говорила: кошки — это грязь, это шерсть, это запах. А она: «Мама, мне нравится». Как можно любить то, что я не люблю?
За столом воцарилась тишина. Есть гречку с грибами под аккомпанемент этого монолога было тяжело.
Павел отодвинул тарелку. Арина сделала то же самое. Лена посмотрела на Игоря. Игорь на Лену.
— Мам, — сказал он наконец. — А давай о чем-нибудь другом? О погоде, например.
— Какая погода? — не поняла Тамара Петровна. — Ты посмотри, какая кошка! Я же ей всю жизнь говорила: никаких кошек. А она…
Женщина замолчала на полуслове, потому что Арина вдруг чихнула. Громко, от души.
— Ой, Ариша, ты простыла! — тут же переключилась бабушка. — Сейчас я тебе чай с малиной сделаю.
— Бабушка, у меня нет простуды, — сказала Арина. — Это просто… ну, в носу защекотало.
— Я так не чихаю, — авторитетно заявила Тамара Петровна. — Если я чихаю — значит, я больна. А ты чихнула. Значит, и ты больна.
Арина открыла рот, чтобы возразить, но Лена перехватила ее взгляд и едва заметно покачала головой. Бесполезно, дочка.
Поблагодарив за угощение, семья пошла к машине. Тамара Петровна вышла на крыльцо и крикнула вслед:
— Лена! Ты завтра к врачу сходи! А то чихаешь часто — вдруг и правда простуда какая!
Лена улыбнулась и помахала рукой. В машине Павел сказал:
— Мам, ну почему бабушка такая?
— Потому что она не понимает, что люди разные, — ответила Лена, в который раз. — Она думает, что весь мир устроен так же, как у нее в голове.
— И она никогда не поймет?
— Никогда, — вздохнул с водительского сиденья Игорь. — Мы пробовали.
— А папа? — спросила Арина с заднего сиденья. — А дедушка Витя? Он же нормальный.
— Дедушка Витя просто махнул рукой, — сказал Игорь. — У него своя жизнь. Он бабушку любит, но спорить давно перестал. Бесполезно.
Они выехали со двора. В зеркале заднего вида было видно, как Тамара Петровна все еще стоит на крыльце, глядя им вслед.
— Она несчастна? — тихо спросила Лена.
— Нет, — покачал головой Игорь. — Она просто не знает, что счастье бывает разным. Ее счастье — это когда все как у нее. А так как все никогда не бывает как у нее, она в вечном удивлении.
Машина свернула на главную дорогу. Тамара Петровна скрылась из виду.
— Завтра позвоню ей, — сказал Игорь. — Спрошу, как здоровье.
— И она скажет, что чихала два раза, а значит, точно простужена, — усмехнулась Лена.
— И что Светка с кошкой — дуреха.
— И что гречка была вкусная.
— И что мы, наверное, голодные остались.
Они рассмеялись. А в доме Тамара Петровна уже набирала номер дочери, чтобы в сотый раз спросить:
— Света, ну зачем тебе эта кошка? Я же не люблю кошек. Как ты можешь любить то, что не люблю я?
Светлана, которая сидела на диване с Абрикосом на коленях, ответила коротко:
— Мама, люди разные. И кстати, Абрикос тебя тоже не очень любит. Так что мы квиты.
И повесила трубку. Тамара Петровна постояла с телефоном в руке, потом повернулась к мужу:
— Витя, ты слышал? Она сказала, что кошка меня не любит. Но кошка же меня не знает.
Виктор Степанович отложил газету.
— Тамара, пойдем чай пить.
Тамара Петровна налила себе чаю, отхлебнула и подумала: «Странные они все. Ну ничего. Главное, что я знаю, как правильно».