Она хотела быть «свободной». Теперь она абсолютно свободна. И абсолютно одна. ЧАСТЬ ДВА

Все персонажи, события, названия организаций и места, описанные в данном рассказе, являются полностью вымышленными и созданы исключительно в художественных целях. Любое сходство с реальными людьми, живыми или умершими, реальными событиями, действующими или существовавшими организациями и учреждениями — случайно и непреднамеренно. Рассказ представляет собой художественное произведение

ЧИТАЙТЕ ПЕРВУЮ ЧАСТЬ ЭТОГО РАССКАЗА ПО ЭТОЙ ССЫЛКЕ!

Часть 2

Они больше не виделись год и три месяца.

Не потому, что избегали друг друга. Просто их маршруты больше не пересекались. Он перестал ходить в супермаркет на Кастанаевской, потому что открылся новый, с парковкой и дешевле. Она, вероятно, переехала — студию на Первомайской снимать было дорого, учитывая, что она работала администратором в стоматологии, а средняя зарплата в этой должности в их городе не превышала пятидесяти тысяч.

Он узнал о ней случайно.

Тетя Валя, которая все еще жила под ним и все еще считала своим долгом передавать приветы, встретила его в лифте и сказала:

— А ты знаешь, твоя бывшая соседку мою встретила. Аллочку с четвертого.

— Какую Аллочку? — спросил он.

— Ну, блондинку такую, с таксой. Ты видел. Она теперь со своим новым живет, а такса старая, Аллочка говорит, что Лена — то есть твоя бывшая, прости господи — приходит к ней в гости и плачет. Говорит, что устала быть свободной.

Он ничего не ответил.

Тетя Валя, ожидая реакции, замерла с ключами в руке. Лифт остановился на её этаже, но она не выходила.

— Ты не хочешь её вернуть? — спросила она.

— Не хочу, — сказал он.

— Почему? — спросила она, и в её голосе было искреннее недоумение старой женщины, которая вышла замуж в девятнадцать, прожила с одним мужчиной сорок два года и никогда не задумывалась, свободна она или нет.

— Потому что она хотела быть одна, — сказал он. — И теперь она одна. Все честно.

Двери лифта открылись. Тетя Валя вышла, но обернулась.

— Ты жесткий, — сказала она. — Но не в том смысле, какой тебе кажется.

Двери закрылись. Он поднялся на свой этаж. Дома было темно. Он включил свет в прихожей, и кошка — его кошка, уже почти его, хотя спала все еще на её стороне дивана — потянулась и зевнула.

Он прошел на кухню. Чайник вскипел за минуту. Он заварил черный чай без сахара — пил его так же, как и раньше, хотя она всегда говорила, что «черный чай без сахара — это как секс без поцелуев, можно, но зачем».

Он не знал, что она теперь пьет.

Он не знал много чего.

Он не знал, что её новая жизнь — та самая «свободная» жизнь, о которой она говорила так, будто это был билет в рай — выглядит не как полет, а как падение с завязанными глазами.

Она ушла от него в июне.

К сентябрю она перестала общаться с Леной — той самой, к которой собиралась уйти, но так и не пошла, потому что Лена встретила нового мужчину и переехала в другую область, оставив бывшего мужа на раскладушке в опустевшей квартире.

К декабрю она сменила три работы. Из стоматологии она ушла сама — сказала, что главврач «подавляет её инициативу», хотя на самом деле он просто попросил не опаздывать больше, чем на пятнадцать минут. Устроилась менеджером по продажам в компанию по установке пластиковых окон. Уволилась через два месяца, потому что «процент слишком низкий, а план нереальный». Потом была доставка цветов — оператор колл-центра. Там она продержалась три недели, пока не нахамила клиенту, который требовал вернуть деньги за завядшие розы.

Поддержите наш проект донатом, чтобы мы могли развивать канал и радовать вас еще большим количеством качественных материалов! (нажмите на эту гиперссылку, если желаете поддержать нашу работу)

К январю она осталась без работы, без сбережений — их почти и не было, потому что на студии она экономила на отоплении и ела гречку с курицей, но курить бросить не могла, хотя никогда не курила при нем. Курить она начала через месяц после ухода. Первую сигарету ей предложил тот самый мужчина в бомбере. Его звали Вова. Он был дальнобойщиком, жил в общежитии и думал, что если она ушла от «обеспеченного», значит, она ищет «настоящего».

Она искала.

Она не знала, чего ищет. Но она точно знала, чего она не хочет. Она не хотела, чтобы кто-то говорил ей, когда ужинать. Она не хотела, чтобы кто-то спрашивал, почему она купила третью пару туфель, если первые две пылятся в шкафу. Она не хотела, чтобы кто-то поправлял её, когда она неправильно втыкала флешку в телевизор.

Вова не поправлял. Вове было всё равно.

Вова был дома два дня в неделю, а остальные пять ночевал в фуре, везя то пиломатериалы из Сыктывкара, то яблоки из Краснодара. Он не спрашивал, поела ли она. Он не проверял, закрыла ли она дверь. Он не просыпался, когда она плакала ночью, потому что его не было.

В марте она рассталась с Вовой. Точнее, она пришла в общежитие за своими вещами и обнаружила, что Вова привел другую. Другая была похожа на неё — такая же худая, с такими же темными кругами под глазами и с таким же черным пакетом для вещей.

— Ты меняешь их как перчатки, — сказала она.

— Как сигареты, — ответил Вова, не вставая с кровати. — Затянулся, выдохнул, забыл.

Она забрала вещи. Пакет был легким — почти ничего не нажила за полгода.

Теперь она снимала комнату в коммуналке на окраине. Хозяйка, бабка лет семидесяти с недобрым глазом и привычкой проверять счетчики три раза на дню, требовала тишину после десяти и не разрешала включать обогреватель.

— Ты же молодая, — говорила бабка. — Молодым полезно закаляться.

В апреле у неё кончились деньги.

Она позвонила маме. Мама жила в другом городе с новым мужем, который не любил, когда «чужие звонят по вечерам».

— Дочка, — сказала мама. — Ты сама выбрала такую жизнь. Ты хотела быть самостоятельной. Будь.

— Мне не на что купить еду, — сказала она.

— А он? — спросила мама. — Твой бывший. Он же хорошо зарабатывает. Попроси у него.

Она не попросила.

В мае она устроилась уборщицей в тот же бизнес-центр, где раньше работала менеджером. Теперь она мыла полы в коридорах, где когда-то ходила на каблуках. Она делала это беззлобно, потому что злость прошла. Вместо злости осталась пустота — ровная, холодная, как нерабочая поверхность старого холодильника.

Коллеги-уборщицы — женщины за пятьдесят с больными спинами и горькими историями — не лезли в душу. Только одна, Зинаида Петровна, спросила как-то в подсобке:

— Ты, девка, от мужа ушла, что ли?

— Не от мужа, — сказала она. — От мужчины.

— А есть разница? — спросила Зинаида Петровна.

Она задумалась. И не смогла ответить.

В июне — ровно через год после того, как она вышла из его квартиры с чемоданом на двух колесиках — она сидела на скамейке у своего подъезда и смотрела, как дети играют в песке. Трое мальчишек строили крепость. Один командовал, двое подчинялись. Потом тот, который командовал, устал и ушел домой. Оставшиеся двое постояли, посмотрели друг на друга и разломали крепость.

Она подумала, что это похоже на её жизнь.

Или на его.

Или на любую жизнь, где два человека пытались сделать что-то общее, но забыли договориться, кто будет командовать, а кто — подчиняться. Или не захотели договариваться.

Она достала телефон. Набрала его номер — она помнила его наизусть, хотя удалила из контактов в первый же день.

— Алло, — сказал он после третьего гудка.

— Привет, — сказала она.

Молчание. Она слышала его дыхание — ровное, спокойное, как у человека, который спит по ночам и не просыпается от того, что кого-то нет рядом.

— Ты как? — спросил он.

— Нормально, — сказала она.

— Врешь, — сказал он.

— Откуда знаешь? — спросила она.

— Потому что ты звонишь, — сказал он. — Если бы у тебя всё было нормально, ты бы не позвонила.

Она хотела обидеться. Но обида больше не включалась. Вместо обиды пришло странное, незнакомое чувство, которое она не могла назвать. Может быть, это было облегчение. Может быть, усталость. Может быть, начало чего-то, чему нет названия в языке людей, которые никогда не были по-настоящему свободными.

— Я хочу тебя увидеть, — сказала она.

Зачем она это сказала, она не знала. Может быть, чтобы проверить, умерло ли что-то. Может быть, чтобы добить то, что ещё дышало.

— Зачем? — спросил он.

— Не знаю, — честно ответила она. — Может быть, чтобы вернуть твои диски. Я взяла твои диски с полки, когда собирала вещи.

— Ты взяла не мои диски, — сказал он. — Ты взяла диски, которые мы купили вместе в «Медиа Маркте» на акции «два по цене одного».

— Какая разница? — спросила она.

— Разница есть, — сказал он. — Твои диски ты могла забрать. Мои — оставить. Но ты взяла все. Потому что ты не умеешь делить. Ты умеешь только забирать или бросать.

Она закрыла глаза. Ветер дул в лицо, и песок с детской площадки летел в глаза, но она не прикрылась.

— Ты очень жестокий, — сказала она.

— Нет, — сказал он. — Я просто справедливый. Это ты привыкла, что жестокость — это когда тебе говорят правду.

Она не нашлась, что ответить.

— Когда хочешь встретиться? — спросил он.

— Не знаю, — сказала она.

— Хорошо, — сказал он. — Когда решишь, позвони.

И повесил трубку.

Она посидела на скамейке еще минут десять. Дети ушли. Песок остыл. Небо на западе окрасилось в цвет старого синяка — фиолетовый с желтыми краями.

Она вошла в подъезд, поднялась на четвертый этаж в коммуналку, открыла дверь своим ключом. В коридоре пахло капустным супом и старостью. Бабка уже спала, оставив на плите кастрюлю — завтрашний обед.

Она прошла в свою комнату. Восемь квадратных метров. Кровать. Стул. Шкаф, в котором висели те самые три платья и лежал пакет с дисками — она действительно взяла их все.

Она села на кровать, обхватила колени руками и уставилась в окно. За окном был другой дом — типовой, унылый, с рядами одинаковых балконов, заваленных хламом. На одном из балконов висела тряпка. На другом — сохло белье. На третьем — стоял мужчина с сигаретой.

Он что-то крикнул кому-то внизу, засмеялся, закашлялся.

Она подумала: «Он сейчас свободен. Он делает, что хочет. Он стоит в трусах на балконе, курит и кричит, и никто не говорит ему, что это неприлично».

Она подумала: «Он, наверное, счастлив».

Она подумала: «Я тоже свободна. Я могу сейчас встать и уехать в любой город. Могу не приходить на работу завтра. Могу позвонить любому мужчине и пригласить его к себе».

Она никуда не уехала. На работу пришла. Никому не позвонила.

Свобода оказалась не тем, что она себе представляла.

Свобода оказалась просто отсутствием помех.

А когда нет помех — нет и движения.

Она легла на кровать, укрылась тонким одеялом и закрыла глаза. В соседней комнате храпела бабка. На кухне тихо капал кран.

Она подумала о нём. О том, что он, наверное, уже ужинает. Готовит себе что-то простое — макароны с сосисками или яичницу. Ест в тишине, потому что кошка не разговаривает. Моет посуду. Идет на диван. Включает телевизор или читает книгу. Ложится спать ровно в двенадцать.

Никто не спрашивает его, почему он молчит. Никто не говорит, что он слишком закрытый. Никто не требует, чтобы он делился чувствами.

Он тоже свободен.

Он тоже один.

Разница только в том, что он никогда не хотел быть свободным. Он просто хотел, чтобы его оставили в покое.

А она хотела быть свободной и была уверена, что эти два желания — одно и то же.

Теперь она знала, что это не так.

Через три дня она пришла к нему.

Без звонка. Просто поднялась на лифте, встала у двери и нажала кнопку звонка — ту самую, которая когда-то была запрограммирована на её отпечаток.

Он открыл не сразу. Она слышала шаги — сначала на кухне, потом в коридоре. Он смотрел в глазок. Она знала, что он смотрит, и стояла прямо, не опуская глаз.

Дверь открылась.

Он был в той же футболке, что и в тот день, когда она уходила. Серая, вытянутая на вороте. Он похудел, но не так, как она. Он похудел равномерно, будто тело само решило, что меньше — значит лучше.

— Привет, — сказала она.

— Привет, — сказал он.

— Я принесла диски, — сказала она и протянула пакет. Обычный мусорный пакет, черный, в котором она уносила одежду год назад.

Он взял пакет, но не открыл.

— Заходи, — сказал он.

Она вошла.

В квартире ничего не изменилось. Те же обои с разводами, которые она ненавидела и хотела переклеить. Та же трещина на кухонной столешнице. Тот же диван, на котором она спала в последнюю неделю, потому что он перестал укладываться рядом.

Кошка сидела на подоконнике и смотрела на неё немигающим взглядом. Кошка её узнала, но не подошла.

— Чай? — спросил он.

— Давай, — сказала она.

Она прошла на кухню, села на тот же стул, на котором сидела два года, три года, четыре. Он поставил чайник. Достал две чашки — белую, свою, и ту самую, треснутую, склеенную эпоксидкой. Её чашку.

— Ты не выбросил, — сказала она.

— Я же сказал, — ответил он. — Я не выбрасываю чужие вещи.

Чайник закипел. Он заварил чай — черный, без сахара, для себя. Для неё — тоже черный, но она попросила сахар.

— У меня нет сахара, — сказал он.

— Ты всегда покупал, когда я приходила, — сказала она.

— Ты больше не приходила, — сказал он.

Она смотрела, как он пьет чай. Он пил мелкими глотками, держа кружку обеими руками, как грел озябшие пальцы, хотя в квартире было тепло. Она знала эту привычку — он перенял её от отца, который вернулся с севера и до самой смерти грел руки о любую горячую посуду.

— Ты не изменился, — сказала она.

— Ты изменилась, — сказал он. — Раньше ты не стала бы пить черный чай без сахара. Ты бы сказала, что это не чай, а «горячая вода с претензией».

— Раньше я много чего говорила, — ответила она. — Раньше я думала, что если говорить достаточно громко и достаточно часто, то слова превращаются в действия.

— Не превратились, — сказал он.

— Нет, — согласилась она. — Не превратились.

Она поставила кружку на стол и повернула её так, чтобы трещина на фарфоре смотрела прямо на неё. Эпоксидка за год пожелтела, и теперь склеенная ручка выглядела как старая кость, которую пытались срастить варварским методом.

— Я хочу тебя спросить, — начала она и замолчала.

— Спрашивай, — сказал он.

— Если бы я не ушла, мы бы остались вместе?

Он допил чай, поставил кружку в раковину — туда, где всегда стояла его посуда, справа от смесителя. Её кружка осталась на столе.

— Мы бы не остались, — сказал он. — Мы бы продолжали делать вид, что остались. И это было бы хуже, чем расстаться.

— Почему? — спросила она.

— Потому что, — сказал он, вытирая руки о полотенце, которое висело на том же крючке, что и год назад, — ты бы ненавидела меня за то, что я мешаю тебе быть счастливой. А я бы ненавидел тебя за то, что ты делаешь меня ответственным за своё счастье. И однажды утром мы бы проснулись и поняли, что между нами не любовь и не ненависть, а привычка. А привычка — это хуже, чем ненависть. От ненависти можно уйти. От привычки — нельзя.

Она хотела возразить. Хотела сказать, что он ошибается, что любовь — это и есть привычка, что все эти красивые слова про «огонь и страсть» придумали люди, которые никогда не жили с одним человеком дольше трёх лет. Но она не сказала.

Потому что он был прав.

— Ты можешь остаться на ночь, — сказал он. Без надежды. Без страха. Просто как предложение, которое делают, потому что так положено.

— Нет, — сказала она. — Я не останусь. Я не хочу просыпаться здесь и снова привыкать.

Он кивнул.

Она встала. Прошла в коридор. Остановилась у порога.

Кошка наконец спрыгнула с подоконника, подошла к ней, потерлась о её ногу. Один раз. И ушла обратно.

— Знаешь, — сказала она, не оборачиваясь. — Я хотела тебе сказать, что я была неправа. Что уйти было ошибкой. Что я всё испортила.

— Но ты не скажешь, — закончил он.

— Не скажу, — подтвердила она.

— Потому что это было бы неправдой? — спросил он.

— Потому что это всё равно ничего бы не изменило, — ответила она. — Даже если бы я была неправа, даже если бы это была ошибка, я всё равно не хочу возвращаться. Я не хочу возвращаться туда, где меня не понимали. Даже если сейчас меня никто не понимает.

— А где тебя понимали? — спросил он.

Она повернулась. Её лицо было спокойным, как вода в пруду, который затянуло ряской. Ни злости. Ни обиды. Ни надежды.

— Нигде, — сказала она. — Но когда я была с тобой, я хотя бы могла на кого-то злиться. Теперь я злюсь только на себя, и это очень скучно.

Она открыла дверь. Доводчик снова сработал идеально, но на этот раз она придержала дверь рукой, чтобы он не захлопнулся, и шагнула на лестничную клетку.

— Ладно, — сказала она. — Я пошла.

— Ты же не взяла пакет с дисками, — сказал он.

— Оставь себе, — сказала она. — Подарок на память.

— А что мне делать с ними? — спросил он.

— То же, что и со мной, — сказала она. — Вспоминать иногда и не жалеть.

Она ушла. Он закрыл дверь. Кошка легла на её половину дивана.

Прошло ещё два года.

Он не звонил. Она не звонила. Он знал, что она работает уже не уборщицей — через полгода после их последней встречи она нашла место менеджера в небольшом сервисном центре, потом её повысили до руководителя отдела. Ему рассказала тетя Валя, которая по-прежнему собирала слухи по подъезду, как грибы после дождя.

— Твоя-то, — говорила тетя Валя, многозначительно поднимая палец, — в люди вышла. Начальницей стала. Говорят, жениха нашла, солидного, с машиной.

— Хорошо, — сказал он.

— А ты? — спрашивала тетя Валя. — Ты же один. Не женишься?

— Не женишься, — отвечал он, используя то же местоимение, что и она, как эхо в пустом колодце.

Он не искал никого. Не потому, что боялся повторения. А потому, что понял одну вещь, которую она, кажется, поняла тоже, но слишком поздно: одиночество — это не отсутствие людей. Это отсутствие необходимости врать.

Он устал врать.

Он устал говорить «конечно, ты права», когда она была не права. Он устал делать вид, что его не бесит, когда она оставляла волосы в сливе душа. Он устал доказывать, что он её любит, хотя любовь — это не доказательство и не экзамен. Любовь — это когда два человека смотрят в одну сторону достаточно долго, чтобы перестать замечать, что смотрят по-разному.

Они смотрели в одну сторону, но один видел закат, а другой — рассвет.

Она хотела быть свободной. Теперь она была свободна. И не одна — как выяснилось, новый жених с машиной оказался мужчиной лет сорока пяти, разведённым, с двумя детьми от первого брака, которые жили с матерью в соседнем городе. С ним она чувствовала себя «легко», потому что он не лез в её дела, не проверял, что она ест, не требовал объяснений, почему она задержалась на работе.

Он просто был рядом. Как мебель. Как кошка, которая не подходит.

Она не жаловалась. Она говорила подругам (у неё наконец появились подруги — такие же женщины за тридцать, с таким же опытом «побега из клетки»), что «наконец-то встретила нормального мужчину».

— Нормальный, — объясняла она, — это тот, кто не мешает тебе быть собой.

— А ты сама-то знаешь, кто ты? — спросила её однажды новая подруга, Ира, которая была старше на десять лет и которая никогда не была замужем, потому что «не встретила достойного».

Она не ответила.

Она думала об этом вопросе три дня. И пришла к выводу, что она — это та, кто больше не хочет никому ничего доказывать. Та, кто устала быть «не такой, как надо». Та, кто наконец-то перестала чувствовать себя виноватой за то, что хочет спать в субботу до одиннадцати, а не готовить завтрак.

Ира сказала на это:

— Значит, ты просто устала. Усталость — это не свобода. Усталость — это состояние, которое проходит, когда высыпаешься.

— А что тогда свобода? — спросила она.

— Свобода, — сказала Ира, затягиваясь электронной сигаретой (она бросила курить, потому что новый жених не переносил табачный дым), — это когда тебя никто не ждёт.

Она подумала, что это очень точное определение. Когда тебя никто не ждёт, ты никому не должна. Ни отчета о потраченном времени. Ни объяснения, почему ты грустная. Ни улыбки, когда внутри пустота.

Но когда тебя никто не ждёт, ты не идёшь домой. Ты просто возвращаешься.

Она возвращалась в квартиру к мужчине, который не спрашивал, где она была. Потому что ему было всё равно. Не из злости. Из усталости. Он уже прошел через один развод, через дележку имущества, через суды и обиды. Он больше не хотел ничего делить. Даже постель.

Они спали в разных комнатах.

Она говорила себе, что это нормально. Что многие пары так живут. Что главное — это уважение и свобода.

Она не говорила себе, что ей хочется иногда проснуться и почувствовать чужое тепло рядом. Что ей хочется, чтобы кто-то обнял её во сне, даже если она проснётся от того, что ему жарко. Что ей хочется, чтобы кто-то спросил: «Ты чего не спишь?» — не потому, что это входит в обязанности, а потому, что он заметил, что она не спит.

Он не замечал.

Он был свободным человеком. Он не лез в её жизнь, как не лез бы в жизнь соседки по коммуналке. Он был вежлив. Он оплачивал половину счетов. Он покупал продукты по списку, который она оставляла на холодильнике. Он никогда не забывал купить то, что она просила, и никогда не покупал то, о чём она не просила.

Он был идеальным.

Идеально пустым.

Однажды вечером она сидела на кухне одна. Жених уехал к детям на выходные. Квартира — его квартира, двухкомнатная в новостройке, с чистовой отделкой, которой она сама выбирала плитку в ванной — казалась чужой, как номер в гостинице, где забываешь вещи в тумбочке.

Она взяла телефон. Нашла в контактах его имя. Он не изменил номер — она проверила, отправив сообщение с неизвестного номера год назад. Просто написала: «Привет, это не спам. Как дела?» Он ответил: «Нормально. А у тебя?» Она не ответила.

Теперь она снова открыла диалог. Старые сообщения были удалены. Пустой экран. Белый лист.

Она написала: «Ты помнишь тот день, когда я ушла?»

Ответ пришел через три минуты.

«Помню. А ты?»

«Помню. Я колесико от чемодана потеряла. Оно до сих пор у меня в кармане куртки лежит. Не выбрасываю».

«Странно».

«Знаю».

Она ждала. Он не писал. Она написала сама:

«Я думала, что свобода — это когда можно уйти. А оказалось, что свобода — это когда можно остаться, но не остаёшься, потому что не хочешь. А если не хочешь — значит, ничего и не было».

«Было», — написал он.

«Что именно?»

«Ты. Я. Чемодан. Колесико. Шарф, который ты порвала».

«Ты сохранил шарф?» — спросила она.

«Нет. Я выбросил. Но я помню, как он трепыхался».

Она хотела написать: «Я скучаю». Но это было бы неправдой. Она не скучала по нему. Она скучала по версии себя, которая была с ним. По той, которая ещё могла злиться, могла обижаться, могла плакать в подушку, чтобы он услышал и пришёл. По той, которая была нужна.

Теперь она не была нужна.

И это было самым страшным.

Не то, что она одна. А то, что она никому не нужна. Даже себе.

Она удалила диалог, выключила телефон и посмотрела в окно. За окном был новый район, ровные линии домов, пустые детские площадки. Никакого хлама на балконах. Никаких мужчин в трусах. Никакой жизни.

Она подумала о нём. О том, где он сейчас. Наверное, в своей старой квартире с трещиной на столешнице. Наверное, кошка все ещё спит на её половине дивана. Наверное, он пьет черный чай без сахара и читает книгу.

Ему не нужна была свобода. Ему нужен был покой.

Она дала ему покой, уйдя.

Она дала себе свободу, уйдя.

И теперь они оба получили то, что хотели.

Она допила остывший чай — чёрный, без сахара, потому что научилась пить, когда поняла, что никто не побежит в магазин за сахаром ради неё. Поставила кружку в раковину — не свою, чужую, купленную до неё. Выключила свет на кухне. Прошла в свою комнату — комнату, где не было ничего, что напоминало бы о прошлом, потому что она не принесла с собой ничего, кроме чемоданного колесика в кармане старой куртки.

Она легла. Закрыла глаза.

В соседней комнате никого не было. Жених вернётся только завтра вечером. Она была одна. Абсолютно одна.

И абсолютно свободна.

Так, как хотела.