В третьем часу пополудни 26 мая 1799 года фельдмаршал Александр Суворов въехал в столицу Сардинского королевства. Улицы, по которым еще утром передвигались патрули французского гарнизона, заполнила ликующая толпа. Торговцы, ремесленники, бывшие офицеры упраздненной королевской армии — все высыпали приветствовать русско-австрийские колонны. Звучали виваты в честь двух императоров, Франца и Павла. Прием, как записали очевидцы, оказался «даже более шумный, чем в Милане». А в тот же вечер освобожденный город засиял сотнями праздничных огней — жители устроили сплошную иллюминацию.
Только вот французский комендант Туринской цитадели, генерал Паскаль-Антуан Фиорелла, торжеств не разделял. Ближе к полуночи над крышами домов полетели первые бомбы. Сначала каленые ядра, потом картечь — цитадель открыла методичный огонь по жилым кварталам. Фиорелла счел себя вправе наказать горожан за «измену». Позже в русском лагере будут говорить, что парламентер, присланный комендантом к Суворову якобы для объявления о бомбардировке, ехал с завязанными глазами — но, кажется, успел разведать расположение фельдмаршальской квартиры. Выстрелы один за другим ложились вокруг дома в нижнем этаже, где расположился шестидесятивосьмилетний полководец. «Неприятель поздравлял победителей непрестанною пальбою», — с мрачной усмешкой напишет Суворов в донесении.
Пороховой склад Европы
Чтобы понять, как все пришло к этому парадоксальному моменту — ликующий город под огнем собственной цитадели, — необходимо вернуться на несколько лет назад. К концу 1798 года карта Италии напоминала лоскутное одеяло, которое стремительно перекраивали французские армии. Еще в 1796 году молодой генерал Бонапарт разгромил пьемонтские войска, вынудил сардинского короля Виктора-Амадея III подписать унизительный Парижский мир и принялся кроить Апеннины на республики — Цизальпинскую, Лигурийскую, Римскую, Партенопейскую. А в декабре 1798 года французские части под командованием генерала Жубера без особого труда заняли Турин и принудили нового сардинского монарха Карла-Эммануила IV отречься от престола на континенте. Король удалился на остров Сардиния, Пьемонт объявили присоединенным к Франции, а в городе водворилось республиканское правительство — марионеточное, целиком зависимое от штыков парижской Директории.
Державы, наблюдавшие за этим переделом с нарастающей тревогой, к началу 1799 года сколотили Вторую антифранцузскую коалицию. В нее вошли Англия, Австрия, Россия, Неаполитанское королевство и Османская империя. Формулировки союзного договора звучали почти библейски: «действительнейшими мерами положить предел успехам французского оружия и распространению правил анархических». Главным театром боевых действий назначили Северную Италию. И сразу возник вопрос — кто возглавит объединенную русско-австрийскую армию.
Поначалу планировали поставить эрцгерцога Иосифа, но затем Вена под давлением Лондона обратилась к Павлу I с неожиданной просьбой: назначить командующим Александра Васильевича Суворова. Того самого Суворова, которого император за полтора года до этого отправил в ссылку в родовое имение Кончанское за несогласие с опруссачиванием армии. Павел — при всей взбалмошности своего характера — умел отделять государственные соображения от личных обид. Он вызвал опального фельдмаршала в Петербург, а затем отправил в Вену.
14 марта 1799 года Суворов прибыл в австрийскую столицу. Император Франц II произвел его в чин австрийского фельдмаршала и передал под командование объединенные силы. Цифры впечатляли: 33 тысячи русских штыков и сабель, плюс 86 тысяч австрийцев под началом фельдмаршала Меласа. По тем временам это была армия, сопоставимая по численности с населением иного европейского герцогства.
Оскорбление, которое решило судьбу города
Кампания в Северной Италии открылась стремительно. 10 апреля союзники взяли Брешию, затем — Бергамо, а 26–28 апреля в трехдневном сражении на реке Адда разгромили основные силы французского генерала Жана-Виктора Моро. Остатки его армии откатились на юг, и союзные колонны без боя вошли в Милан. За четыре недели Суворов очистил от французов практически всю Ломбардию. Теперь на очереди был Пьемонт.
К 26 мая союзные войска подошли к Турину. В городе располагался французский гарнизон во главе с генералом Фиореллой — офицером старой корсиканской закалки, человеком желчным и неуступчивым. Суворов, как делал не раз и прежде, предпочел начать с дипломатии. Он поручил князю Горчакову направить коменданту письменное предложение сложить оружие. Тон был подчеркнуто корректным: сберегите жизни солдат, избегните напрасного кровопролития, перед вами многотысячная союзная армия.
Ответ Фиореллы вошел в суворовскую историографию как образец военного хамства. Комендант выразил удивление, что «каждый генерал союзной армии обращается к нему с подобными требованиями», и предупредил, что больше отвечать на такие письма не намерен. Финальная фраза гласила: «Атакуйте меня, и тогда буду отвечать».
Фельдмаршал, услышав это, распорядился: рыть траншеи, ставить батареи, бомбардировать город. А затем — штурм.
Горожане сделали то, чего не ждал никто
Утром 26 мая австрийский отряд генерала Вукасовича, действуя по условленному сигналу, бросился к городским воротам. И обнаружил поразительную картину: створки распахнуты настежь, подъемный мост опущен, а вдоль стен выстроились вооруженные люди с трехцветными кокардами Пьемонтской национальной гвардии. Это были сами туринцы — торговцы, мастеровые, бывшие солдаты упраздненной королевской армии, решившие разделаться с французским гарнизоном.
Как именно действовали повстанцы, источники описывают по-разному. Одни говорят, что национальная гвардия предварительно вступила в тайные переговоры с Вукасовичем и открыла ворота по соглашению. Другие утверждают, что инициатива исходила снизу: патриотически настроенные горожане, прознав о приближении Суворова, сами разоружили французские караулы. Так или иначе, результат оказался идентичен: австрийские батальоны вливались в город с нескольких сторон.
Фиорелла, засевший в цитадели — мощной крепости постройки XVI века, специально спроектированной для того, чтобы держать в повиновении само население Турина, — попытался выправить положение. Он бросил колонну пехоты на вылазку, чтобы ударить Вукасовичу в тыл. Но жители города вместе с подоспевшими союзниками опрокинули отряд и гнали уцелевших французов обратно до самых крепостных ворот. Счет шел на минуты: многие солдаты гарнизона просто не успели добежать до цитадели и попрятались по домам. Их позже вылавливали поодиночке.
Трофеи того дня поражали воображение: почти 400 артиллерийских стволов, двадцать тысяч ружей, колоссальные арсеналы боеприпасов и амуниции. Без малого полтысячи французов были убиты, ранены или пленены — и все это ценой удивительно скромных потерь со стороны союзников.
Дворец, палатка и каленые ядра
К трем часам пополудни Суворов вступил в столицу Сардинского королевства. Вместе с основными силами в город вошел двадцатилетний великий князь Константин Павлович — он ехал в строю австрийского кавалерийского полка, среди офицеров, но был узнан и немедленно сделался объектом восторженных оваций. Ему отвели роскошный дворец, однако цесаревич от апартаментов отказался и предпочел провести ночь в палатке за городской чертой, в расположении австрийских частей.
Суворов разместился куда скромнее — в нижнем этаже обычного дома. И вот тут-то и начался тот самый ночной обстрел. Фиорелла, не имея шансов отбить город обратно, открыл огонь по жилым кварталам — то ли из мести, то ли надеясь посеять панику. «Поздравлял победителей непрестанною пальбою, градом бомб, картечей и каленых ядер до рассвета», — докладывал фельдмаршал наверх, не отказывая себе в специфическом солдатском юморе.
Впрочем, кое-кто из современников видел в этом ночном обстреле не только варварство, но и холодный расчет. Дело в том, что парламентер Фиореллы, посланный к Суворову с объявлением о начале бомбардировки, следовал от ворот цитадели до фельдмаршальской квартиры и обратно с плотной повязкой на глазах. Однако вскоре после его возвращения выстрелы начали ложиться подозрительно кучно вокруг дома, где остановился Суворов. Прямых доказательств не было и нет, но молва приписала парламентеру успешную разведку.
Цитадель тем не менее продержалась недолго. Осада, растянувшаяся с конца мая до 20 июня, завершилась капитуляцией французского гарнизона. Условия сдачи оказались необычными: офицерам и генералам разрешили покинуть крепость с личным оружием и имуществом, а рядовой состав — отправить обратно во Францию с письменным обязательством не воевать против войск коалиции до формального обмена пленными.
Титулы, которые стоили дороже крепостей
Весть о падении Турина облетела Европу в считаные дни. Сардинский король Карл-Эммануил IV, по-прежнему пребывавший на острове Сардиния и не решившийся вернуться в освобожденную столицу, поспешил отблагодарить Суворова с чисто монархическим размахом. Фельдмаршалу были пожалованы высшие награды королевства: звание великого маршала пьемонтских войск, титул «гранда Сардинского королевства» и, наконец, наследственное княжеское достоинство с обращением «кузен короля» — честь, которую Савойская династия до того не оказывала никому из иностранцев.
Павел I отреагировал на эти почести почти с восторгом. Император, еще недавно державший полководца в опале, теперь повелел оказывать Суворову такие же церемониальные почести, какие прежде предназначались только особе самого государя. Вскоре последовал и титул «князь Италийский, граф Суворов-Рымникский». В Лондоне, по свидетельству русского посланника графа Воронцова, Суворов и Нельсон превратились в «идолов английской нации»: их здоровье пили в дворцах, тавернах и рыбацких хижинах. В британских газетах имя полководца появлялось почти ежедневно, а предприимчивые дельцы уже запустили в продажу суворовские прически, суворовские шляпы и даже суворовские пироги.
За всеми этими почестями, однако, таилась политическая реальность, куда более циничная. Контроль над Пьемонтом, формально возвращенным сардинской короне, на деле перешел в руки австрийской администрации. Комиссар, назначенный Веной, ввел в городе Верховный совет — без оглядки на короля Карла-Эммануила. Плодами суворовских побед пользовались не Савойская династия и не местные жители, а имперская бюрократия Габсбургов. Именно это противоречие — между освободительной риторикой и австрийским диктатом — заложит мину замедленного действия. Уже через несколько месяцев Суворов будет докладывать в Петербург о недовольстве туринцев установленным режимом и о раскрытом заговоре, участники которого планировали убийство русского офицера. А еще через год, летом 1800-го, Наполеон Бонапарт в сражении при Маренго разобьет австрийскую армию — и Пьемонт снова, уже надолго, станет французским.
26 мая 1799 года осталось в русской военной истории одной из самых колоритных дат: город, взятый без боя собственными жителями, фельдмаршал, проводящий ночь под вражескими бомбами, и комендант цитадели, который предпочел расстрелять горожан, но не признать себя побежденным. Парадокс, достойный отдельной оперы — или, по меньшей мере, внимательного читательского размышления. Как вы считаете: чего в этой истории больше — военного гения Суворова, гражданского мужества туринцев или политического цинизма тогдашней Вены?