Глава 8. Исповедь при свече

Илья лежал на спине и смотрел в потолок. Рёбра болели при каждом вдохе, пальцы распухли так, что кожа лоснилась, лицо превратилось в маску из синяков и запёкшейся крови. Но он смотрел вверх – туда, где в крошечное оконце под потолком иногда пробивался серый, разбавленный свет.

Сева сидел рядом, поджав ноги, и гладил Луча. Котёнок подрос – уже не жалобно пищал, а требовательно мяукал. Сева отщипывал крошки от своей порции баланды и кормил его с ладони.

Но сегодня он был пуст.

Андрей заметил это первым. Сева перестал читать стихи. Днём, когда дядя Коля попросил повторить «Бородино», он только покачал головой и отвернулся к стене.

– Сева? Ты как?

– Нормально.

– Врёшь.

– Вру. Но что толку говорить?

– Говори, – сказал дядя Коля. – Говорить – это и есть самое главное.

– Я устал. Я устал не от голода. Не от боли. Я устал надеяться. Каждый день я думаю: может, завтра обмен. Может, наши надавят. Может, случится чудо. А ничего не случается. Только баланда, допросы, избиения. И так будет всегда.

– Затем, что мы живы, – сказал Илья, не поворачивая головы.

– Живы? Ты называешь это жизнью?

– Это не жизнь. Это испытание.

– Я не хочу испытаний. Я хочу домой. К маме. К кошке. У меня кошка была, Мурка. Старая уже, тринадцать лет. Я её котёнком подобрал, как Луча. И теперь она меня ждёт. И не дождётся.

Голос его сорвался. Он уткнулся лицом в колени и замолчал.

Тогда дядя Коля сказал:

– Зажигаем.

– Но ещё не…

– Я сказал: зажигаем.

Старик с трудом сел, полез за пазуху, вытащил коробок. Две спички осталось. Он чиркнул – спичка вспыхнула. Поднёс огонёк к фитилю. Свеча не загоралась – фитиль намок. Тогда он подержал спичку дольше, пока пламя не лизнуло пальцы, и фитиль наконец занялся.

Маленький дрожащий огонёк затеплился в центре камеры.

Тени от стен отступили. Лица стали видны отчётливо – усталые, измученные, но живые. Запах мёда и старого дерева поплыл по камере, перебивая вонь извести.

– Вот так, – тихо сказал дядя Коля. – Пока горит – говорить. Всё, что на душе. Всё, ради чего живём.

Молчание.

– Я первый. Я живу ради сирени. Вы будете смеяться. Я посадил сирень в год, когда родилась моя первая внучка. Мне сказали: «Дед, зачем тебе сирень? Ты до цветения не доживёшь». А я дожил. Она цветёт каждую весну – лиловая, тяжёлая, пахнет на весь двор. И когда меня не станет, она останется. Вот ради этого и живу.

– Теперь ты, Илья.

Илья с трудом повернул голову.

– Я живу ради одного дома. Старого, в Суздале. Ему двести лет. Я его реставрировал пять лет. Резьбу на наличниках восстанавливал – как кружево. Я не доделал. Мне надо вернуться и доделать.

– Андрей?

Тихий долго молчал.

– У меня дочь. Маша. Десять лет. Когда я уходил, она плакала. Я сказал: «Папа вернётся». Она спросила: «Точно?». Я сказал: «Точно». Я не могу нарушить слово. Я должен вернуться, чтобы просто обнять её. Один раз. Больше ничего не надо.

– Сева? Теперь ты.

– Я не знаю, ради чего.

– Знаешь.

– Правда не знаю. У меня ничего нет. Ни детей, ни дома, ни сирени. Кошка только.

– Этого мало? – спросил Илья.

– Мало. Кошка – это не подвиг.

– А ты не ради подвига, – сказал дядя Коля. – Мы выйдем отсюда. Ты, я, Андрей, Илья. И кто-то должен будет рассказать. Обо всём. О том, как мы здесь жили. Как читали стихи. Как котёнка кормили. Как Илья резал икону перебитыми пальцами. Как горела свеча. Если никто не расскажет – всё зря.

Сева молчал.

– Понимаешь? Ты – наш свидетель. Ты – наша память. Пока ты жив – живы и мы. Даже когда нас не станет.

Сева поднял глаза. Слёзы текли по его щекам.

– Я… я выживу. Я расскажу. Обещаю. Я выживу, чтобы рассказать, какими вы были.

– Вот ради этого и живи.

Пламя свечи дрогнуло.

– А я? – спросил Виктор глухо.

Все повернулись к нему.

– Мне тоже говорить?

– Если хочешь.

Виктор заговорил быстро, сбивчиво:

– У меня дочь. Лизка. Ей двенадцать. У неё сердце. Врождённый порок. Нужна операция. Я пошёл на фронт, потому что добровольцам обещали льготы для семей. Я думал: заработаю, получу квоту, Лизку прооперируют. А тут – плен.

Он замолчал, судорожно вздохнул.

– Я знаю, что вы меня ненавидите. Я стучал. Но не потому, что продался. Я хотел выжить. Хотел вернуться к Лизке. Она же без меня…

Его пальцы снова забегали по колену.

– Я не прошу прощения. Я просто хочу, чтобы вы знали. Я не враг. Я просто отец.

Тишина. Свеча горела, и в её свете лицо Виктора казалось почти детским.

– У каждого свой ад, – сказал дядя Коля. – И свой путь.

Свеча догорела до половины. Старик наклонился и задул её. Камера снова погрузилась во тьму, но теперь это была другая тьма. В ней остался запах мёда. В ней остались слова.

– Мы исповедались, – сказал дядя Коля. – Теперь мы – одно.

Ночью Сева не спал. Он сидел у стены, прижимая к груди Луча, и повторял про себя слова, которые стали его обетом: «Я выживу. Я расскажу, какими вы были».