Сева поправлялся медленно. Лицо ещё хранило следы побоев, но внутри что-то переменилось. Он перестал дрожать. Перестал вжиматься в угол при каждом звуке. Котёнок Луч спал у него на коленях, и это, кажется, помогало больше, чем любые слова.
Дядя Коля наблюдал за ним с особым вниманием. Старик понимал то, чего не понимали остальные: телесные раны заживают, но душа может начать гнить. Когда человек замыкается, когда перестаёт говорить, когда его внутренний мир сужается до точки «меня бьют – я терплю», тогда он проиграл. Даже если выживет.
И дядя Коля придумал университет.
– Сева, – сказал он однажды. – Ты, говорят, всё на свете помнишь.
– Не всё. Так, по мелочи.
– А «Бородино» помнишь?
Сева наморщил лоб. Потом неуверенно, запинаясь, начал:
– Скажи-ка, дядя, ведь недаром Москва, спалённая пожаром, французу отдана…
– Так. Дальше.
– Ведь были ж схватки боевые, да, говорят, ещё какие! Недаром помнит вся Россия про день Бородина!
Голос его окреп. Он читал, глядя в стену, но видел перед собой не каменную кладку, а что-то другое – поле, дым, знамёна.
– Да, были люди в наше время, не то, что нынешнее племя: богатыри – не вы! Плохая им досталась доля: немногие вернулись с поля… Когда б на то не Божья воля, не отдали б Москвы!
Он замолчал. В камере повисла неожиданная тишина – та, что наступает после настоящих слов.
– Откуда помнишь? – спросил Илья.
– В школе учили. У нас учительница была старенькая, Вера Степановна. Она говорила: «Пока вы помните эти стихи, вы – русские люди. Забудете – станете просто населением».
– Мудрая женщина, – сказал дядя Коля.
– Она в блокаду была ребёнком. Знала, о чём говорит.
– Ну вот, – старик хлопнул ладонью по колену. – Будем учиться. Ты, Сева, будешь профессором поэзии. Я – профессором истории. Илья – профессором реставрации. Андрей – профессором тактики. А Виктор…
– А что Виктор? – хмуро спросил тот.
– Ты кем хочешь быть?
– Выжившим.
– Это не профессия. Это цель. А профессию выбери. У тебя какая специальность в мирной жизни?
Виктор помолчал.
– Логист. Склад, транспорт, маршруты.
– Вот! Профессор логистики.
– Зачем это всё? – спросил Виктор. – Ты думаешь, стихи нас отсюда вытащат?
– Нет, – просто ответил дядя Коля. – Не вытащат. Но когда мы отсюда выйдем – а мы выйдем, – мы должны остаться людьми. А не животными, которые только и помнят, как их били.
– А если не выйдем?
– Тогда тем более. Чтобы перед смертью вспомнить, зачем мы жили.
Занятия начались на следующий день. Дядя Коля рассказывал историю – о Куликовом поле, о Бородине, о Сталинграде. Илья рассказывал о дереве – как отличить дуб от ясеня по спилу, как старые мастера делали мебель без единого гвоздя. Андрей учил ориентироваться на местности без карты – по звёздам, по мху на деревьях. Сева читал стихи – Пушкина, Лермонтова, Тютчева, Есенина.
Виктор почти не участвовал. Но однажды, когда Сева запнулся на какой-то строке, именно он подсказал продолжение.
– Ты откуда знаешь? – удивился Сева.
– Я тоже в школе учился, – буркнул Виктор и отвернулся.
Но в его голосе Андрей уловил что-то новое. То ли смущение, то ли тоску.
Прошло несколько дней. Допросов пока не было, и это тревожило больше, чем сами допросы. Тишина перед бурей.
Однажды вечером за дверью раздались шаги. Лязгнул засов.
– Сева, читай, – быстро сказал дядя Коля. – Громко. Не бойся.
Дверь распахнулась. На пороге стоял Коротыш.
– Ну-ка тихо! Что за шум?
Сева вздрогнул, но дядя Коля положил руку ему на плечо:
– Читай.
– Я сказал – заткнулись!
– Мы читаем стихи, – спокойно сказал старик. – Это разрешено?
– Стихи? – Коротыш расхохотался. – Стихи они читают. Ну-ка, профессор, прочти мне.
Сева поднял на него глаза. Его губы дрожали, но голос прозвучал ровно:
– «Скажи-ка, дядя, ведь недаром…»
– Я тебе не дядя, щенок.
– «Москва, спалённая пожаром, французу отдана…»
Коротыш ударил его по лицу – коротко, хлёстко. Сева вытер кровь рукавом и продолжил:
– «Ведь были ж схватки боевые…»
Второй удар пришёлся в ухо.
– «Да, говорят, ещё какие…»
– Я убью тебя, – прошипел Коротыш.
– «Недаром помнит вся Россия…»
– Хватит!
– Оставь его, – подал голос Андрей. – Он просто читает стихи. Ты боишься стихов?
Коротыш медленно повернулся к нему. В его глазах мелькнуло что-то тёмное – не гнев, а нечто более сложное. Унижение. Он не понимал этих людей. Они должны были бояться, молить о пощаде, а они читали «Бородино» и улыбались разбитыми губами.
– Вы сумасшедшие, – сказал он. – Все.
– Может быть, – согласился дядя Коля. – Но стихи ты нам не запретишь.
Коротыш пнул кружку с водой и вылетел из камеры.
Долгое молчание.
Потом Сева, давясь кровью и слезами, прошептал:
– «Недаром помнит вся Россия про день Бородина…»
– Недаром, – повторил дядя Коля. – Именно так, сынок.
– Вы психи, – сказал Виктор. – Зачем ты его провоцируешь? Он же убьёт.
– Может, и убьёт, – ответил Андрей. – Но он не заставит нас замолчать. Теперь здесь мы решаем, когда молчать. Не они. Мы.
Вечером Сева долго не мог уснуть. Он сидел, привалившись спиной к стене, и беззвучно шевелил губами – повторял «Бородино».
– Сева, – тихо позвал дядя Коля. – Ты молодец.
– Я испугался.
– Все боятся. Молодец не тот, кто не боится, а тот, кто делает, несмотря на страх.
– Я думал, он меня убьёт.
– Может, ещё убьёт. Но ты уже победил. Ты не замолчал. Ты сказал ему всё, что хотел. И он ушёл, а ты остался.
Сева ничего не ответил. Но в темноте его губы тронула слабая улыбка.
Университет продолжал работу.