Обычная лесная отворотка, небольшая поляна в высокой траве, а на ней лежат белокаменные саркофаги, которым почти двести лет. Рассказываю, как я туда попал, что удалось прочитать на старых камнях и почему такие места заставляют сильно задуматься о течении времени.
Всё случилось, как всегда, ехал мимо и увидел едва заметную лесную отворотку. Обычная глиняная дорожка, почти заросшая, без указателей и ориентиров. Я притормозил, посмотрел на неё и зачем-то свернул.
Буквально через пару сотен метров колея упёрлась в густые заросли. И вот там, среди дикой травы, крапивы и молодой майской зелени, из земли начали проступать массивные белокаменные памятники.
Посреди полной глуши стояли старые каменные саркофаги. Большие, тяжёлые, намертво вросшие в грунт. Вокруг тишина, стена леса, никаких людей и никаких табличек.
Открываю навигатор, ставлю точку, смотрю карту. Пусто. Проверяю спутниковые снимки, которыми обычно пользуюсь в поездках. Тоже ничего — сплошное зелёное пятно. Место полностью выпало из цифрового мира.
Передо мной оказался старый дореволюционный погост коломенских старообрядцев.
Староверы вообще народ особый. Они веками жили обособленно, жестко держались за допетровские правила и не принимали официальные церковные новшества. Свой уклад, свои общины, свои представления о жизни и смерти. И хоронили своих они тоже по строгим канонам.
Эти каменные махины в некрополистике называются саркофагами. Но это не склепы, внутрь которых можно зайти. Это вытесанная из цельного куска известняка каменная домовина. Если присмотреться к форме, она один в один повторяет старый деревянный гроб: камень сужается к ногам, крышка имеет характерные скосы.
Для старообрядцев в этом крылся прямой символизм — тело усопшего воспринималось как зерно, брошенное в землю, а каменный кокон становился его надежным пристанищем. Никакого лишнего украшательства, только суровая геометрия и тяжёлый камень.
Позволить себе такой памятник в первой половине XIX века могли единицы. Это была дорогая работа. Нужно было добыть глыбу, оплатить мастеров, которые вручную, зубилом вытесывали форму и резали шрифт, а потом как-то доставить эту многопудовую махину на место. На лошадях, по просёлкам, без нормальных дорог.
Обычные деревянные кресты, которые стояли здесь над могилами простых общинников, давно сгнили. Полтора-два века сделали своё дело — дерево ушло в почву и растворилось в этом лесу. А камень остался.
Пожалуй, самая сильная находка на этом погосте — памятник Ивану Иванову. Текст здесь читается идеально, и это редкий пример так называемого прижизненного надгробия. Человек заказал и вкопал его сам себе, причем с потрясающим практицизмом и суровой старообрядческой иронией. На камне выбито: «На сем месте земля в земле лежит и в память о себе потомству поставлен этот камень при жизни на 56 году от рождения Иваном Ивановым».
Фраза «земля в земле лежит» — мощнейший образ. Мужик еще ходил по этим дорогам, занимался делами, но ментально уже зафиксировал: «я всего лишь прах, и мое место здесь». Понимая, что разменял шестой десяток (серьезный возраст для XIX века), он не стал перекладывать заботы на детей, а сам поехал к камнетесам, оплатил работу и забил себе место на кладбище. Полно автономный характер и железобетонная логика: человек при жизни сам разобрался даже со своей смертью.
Один из самых мощных саркофагов раскололся почти ровно посередине — сказались вода, морозы и движение грунта.
Трещина глубокая, сквозная, через неё видна пористая толща старого ракушечника. Но сам памятник всё равно держит монолит. Не рассыпался и не ушел под землю. И именно на нём лучше всего сохранился текст.
Самое сильное чувство накрывает, когда начинаешь в одиночку ходить между этими рядами, продираясь через майскую крапиву. Наш век весь состоит из скоростей: уведомления, экраны, дедлайны, звонки, бесконечные новости и переписки. А здесь ты делаешь шаг в сторону и попадаешь в точку, где всё это обнуляется.
Время здесь не бежит. Оно здесь лежит.
Наклоняешься к расколотому камню, убираешь рукой сухую землю и по слогам разбираешь старую надпись.
Буквы строгие, глубокие, с ерами и ятями. Строки идут ровно и уверенно: «Под симъ камнемъ покоится тело раба Божия…» Ниже проступает фамилия: «Трубинъ». И дата: *«Скончался 1844 года 2 мая»*. Рядом читается ещё одно имя.
В этот момент перед тобой уже не просто старый известняк. Это человек, который жил здесь, на коломенской земле, двести лет назад. Он ходил по этим же дорогам. Видел эти поля. Занимался торговлей, держал дело или работал при мануфактуре, растил детей, спорил с соседями, радовался и думал, что его повседневные заботы — это центр вселенной. У него был свой огромный внутренний мир, который тогда казался незыблемым.
А теперь от всей этой жизни осталась пара строчек на сколотом белом камне.
Такие места быстро сбивают спесь. Просто ставят перед фактом: мы все здесь временно. Все наши «срочные» дела, обиды, амбиции и планы однажды станут очень маленькими на фоне камня, который врастает в землю два века. Такие вылазки хороши именно этим — они заставляют притормозить и хорошенько задуматься...