Настя всегда считала, что самое опасное в семейной жизни — это не ссоры.
Ссоры хотя бы честные. Там человек кричит, краснеет, хлопает дверью, потом ходит по квартире с таким лицом, будто его лично предала вся мировая цивилизация, включая чайник и тапочки. Но ты хотя бы понимаешь: вот конфликт, вот причина, вот обиженный муж, вот ты с кружкой чая и желанием не убить, а просто переждать.
Гораздо опаснее, когда человек начинает говорить мягко.
Особенно если раньше он таким голосом просил только прощения или денег до зарплаты.
Игорь начал мягко за две недели до скандала.
— Настюш, а ты не думала, что маме тяжело одной?
Настя в тот момент резала огурцы на салат. Был обычный вечер: на плите кипела гречка, за окном кто-то парковался так, будто сдавал экзамен на ненависть соседей, а Игорь стоял у холодильника и ел сыр прямо с ножа.
— Думала, — ответила Настя. — Поэтому ты к ней ездишь каждую субботу. И я не против.
— Я не про это.
Вот тут Настя и почувствовала: салат сейчас перестанет быть салатом и станет предвестником беды.
— А про что?
Игорь почесал подбородок. Он всегда так делал, когда собирался сказать что-то заранее подготовленное, но хотел выглядеть естественно. Как актёр районного театра, которому дали роль «мужчина, случайно заговоривший о прописке матери».
— Она же не молодеет. Давление. Ноги. Соседка у неё там какая-то странная. Мама говорит, ночью стучит по батарее.
— И?
— Ну… может, ей стоит пожить у нас какое-то время?
Настя медленно положила нож на доску.
Не потому что была против помощи. Не потому что была бессердечной. И даже не потому что не любила свекровь Зинаиду Павловну.
Зинаиду Павловну нельзя было не любить или любить. Её можно было только выдерживать.
Она была из тех женщин, которые заходят в чужой дом с лицом ревизора и через двадцать минут уже знают, где у вас неправильно стоят кастрюли, зачем вы купили такие занавески и почему «женщина без борща — это не жена, а квартирантка с правами».
— На какое время? — спросила Настя.
Игорь оживился. Видимо, в его сценарии этот вопрос уже считался согласием.
— Ну, пока ей не станет легче.
— А когда ей станет легче?
— Настя, ну откуда я знаю? Это же мама.
Эта фраза у Игоря была универсальной. «Это же мама» означало всё: срочно перевести деньги, поехать чинить смеситель, выслушать два часа про соседку Лиду, забрать с рынка три сумки картошки и молча принять, что Зинаида Павловна опять назвала Настину работу «сидением за компьютером».
Настя промолчала.
Она вообще в последние месяцы часто молчала. Не потому что ей нечего было сказать, а потому что она заметила: в их браке любое её слово Игорь стал воспринимать как препятствие между собой и матерью.
Раньше он таким не был.
Когда они познакомились, Игорь казался лёгким, весёлым, почти домашним. Он умел рассмешить её в очереди, мог приехать ночью с мандаринами, если у Насти был плохой день, и говорил:
— Ты у меня такая сильная, но я хочу, чтобы рядом со мной ты могла быть просто женщиной.
Тогда Настя верила.
Ей очень хотелось быть просто женщиной. Не человеком, который с двадцати двух лет тянет себя сам, снимает комнаты с чужими тараканами, работает на двух проектах, копит на первоначальный взнос и считает каждую тысячу так, будто это не деньги, а кирпич в будущей стене.
Квартиру она купила за два месяца до свадьбы.
Маленькую двушку в не новом доме, но с нормальными окнами, светлой кухней и видом во двор, где росли старые липы. Деньги были её: накопления, премия за крупный проект и сумма, которую оставила бабушка. Не огромная, но та самая, без которой квартира так и осталась бы мечтой в папке «когда-нибудь».
Игорь тогда помогал выбирать обои.
Очень активно.
Так активно, что потом при гостях говорил:
— Мы эту квартиру с Настей брали уже под семью.
Настя сначала улыбалась. Ну, «мы» и «мы». Подумаешь. Семья же.
Потом он стал говорить:
— У нас ипотек нет, слава богу. Мы вовремя подсуетились.
А потом:
— Наша квартира — наша крепость.
Слово «наша» росло, как плесень в углу, если долго делать вид, что это просто тень.
Настя не спорила. Ей казалось мелочным поправлять мужа при людях: «Вообще-то моя». Она не хотела выглядеть жадной, грубой, зацикленной на квадратных метрах. Тем более Игорь жил с ней, покупал продукты, иногда оплачивал коммуналку, однажды даже сам вызвал мастера стиральной машины и потом две недели рассказывал, как спас быт.
Но квартира была её.
И это был не вопрос романтики. Это был вопрос реальности.
Зинаида Павловна переехала в пятницу.
Не «пожить какое-то время», а именно переехала. С двумя чемоданами, пакетом лекарств, иконой Николая Чудотворца, кастрюлей, которую почему-то нельзя было оставить дома, и огромным комнатным цветком в ведре.
— Это фикус, — объявила она с порога. — Он очищает воздух. У вас тут воздух нежилой.
Настя стояла у двери и чувствовала, как её квартира впервые за несколько лет перестаёт быть её местом.
— Зинаида Павловна, вы проходите, — сказала она.
Свекровь прошла. И сразу осмотрелась.
— А куда я вещи положу?
— Мы освободили полку в шкафу в маленькой комнате.
— Полку? — Зинаида Павловна посмотрела так, будто Настя предложила ей поселиться в обувной коробке. — Я не в санаторий приехала, деточка. Мне вещи куда-то развесить надо.
Игорь засмеялся:
— Мам, ну разместимся как-нибудь.
«Как-нибудь» началось быстро.
Сначала Зинаида Павловна заняла шкаф в маленькой комнате, потому что «на полке только покойников хранят». Потом её фикус переехал на Настин рабочий стол, потому что «ему нужен свет». Потом на кухне исчезла кофемашина, которую Настя купила себе на день рождения, и появилась мясорубка.
— Кофе вреден для нервов, — сказала свекровь. — А котлеты мужчине нужны.
— Я кофе пью утром, — спокойно ответила Настя.
— Вот поэтому у вас детей и нет. Всё на нервах.
Игорь в этот момент смотрел в телефон. Он всегда смотрел в телефон, когда мать переходила границу. Будто там, в ленте новостей, открывался портал в страну мужчин, которые не слышат неудобных фраз.
Настя тогда впервые сказала:
— Игорь, можно тебя на минуту?
Они вышли в коридор.
— Твоя мама не должна комментировать наши личные вопросы.
— Она же не со зла.
— Игорь.
— Ну что Игорь? Она пожилой человек. Ты могла бы быть мягче.
Настя посмотрела на него и вдруг поняла: он уже выбрал сторону. Просто пока ещё не произнёс это вслух.
Через неделю Зинаида Павловна начала переставлять мебель.
— Диван лучше к стене, — сказала она утром в воскресенье, когда Настя вышла на кухню в халате. — А телевизор напротив. У вас всё неправильно. Глазу не за что зацепиться.
— Зинаида Павловна, пожалуйста, ничего не двигайте без меня.
— А что тут двигать? Я же для вас стараюсь.
— Это моя квартира. Мне удобно так.
Свекровь замерла.
Не обиделась. Нет.
Она именно замерла, как человек, который услышал фразу, которую потом будет долго использовать как улику.
— Твоя? — переспросила она. — Интересно.
Игорь, сидевший за столом, поднял глаза.
— Настя, ну зачем ты так?
— Как?
— «Моя квартира». Мы семья вообще-то.
— Семья. Но квартира оформлена на меня.
— Очень красиво, — тихо сказала Зинаида Павловна. — Значит, сын мой тут никто.
Настя хотела ответить: «Ваш сын тут муж, а не собственник». Но промолчала. Потому что знала: эта фраза прозвучит жёстко. А ей всё ещё хотелось сохранить мир.
Иногда женщины слишком долго сохраняют мир там, где уже давно идёт захват территории.
Настоящий разговор случился в среду.
Настя вернулась с работы раньше обычного. У неё отменили встречу, и она решила зайти в магазин, купить рыбу, приготовить ужин и хотя бы один вечер прожить без обсуждения того, что «в суп надо класть душу, а не эти ваши специи».
Дверь в квартиру была приоткрыта.
Из кухни доносились голоса.
— Ты должен это решить, — говорила Зинаида Павловна. — Пока не поздно.
— Мам, ну я поговорю.
— Не поговорю, а решу. Ты мужчина или коврик у двери?
Настя остановилась в прихожей. Пакет с продуктами больно врезался в пальцы.
— Она тебя потом выкинет, — продолжала свекровь. — Сегодня «моя квартира», завтра «собирай вещи». И куда ты пойдёшь? Ко мне в однушку? Спасибо, приехали.
— Настя не такая.
— Все они не такие, пока им удобно. Ты что, не видишь? Она всё оформила на себя. Продуманная. А ты сидишь и улыбаешься.
— Квартиру она до свадьбы купила…
— Тем более! Ты сколько лет с ней живёшь? Коммуналку платишь? Ремонт делал? Мебель покупал?
Настя горько усмехнулась.
Ремонт делала бригада, которую оплатила она. Мебель покупали вместе, но большую часть — с её карты. Коммуналку Игорь платил иногда, когда его не надо было три раза просить. Но в пересказе Зинаиды Павловны он уже, видимо, залил фундамент, построил стены и лично принёс квартиру на спине.
— Надо долю оформить, — сказала свекровь. — Хотя бы на меня. Чтобы была гарантия.
— На тебя? — удивился Игорь.
— А что такого? Я мать. Я не чужая. Если на тебя не хочет, пусть на меня дарственную делает. Или соглашение. Как это называется… нотариус разберётся.
— Мам, ну она не согласится.
— Значит, заставь. Ты муж. Не мальчик.
В этот момент Настя вошла на кухню.
Игорь вскочил так резко, что стул ударился о стену.
— Ты дома?
— Как видишь.
Зинаида Павловна даже не смутилась. Только поджала губы.
— А мы тут как раз семейные вопросы обсуждаем.
— Семейные? — Настя поставила пакет на стол. — Интересно. Почему без меня?
— Потому что ты любой разговор превращаешь в бухгалтерию, — сказала свекровь. — Всё у тебя «моё», «на меня оформлено», «я купила». В семье так не живут.
Настя посмотрела на Игоря.
— Ты правда собирался просить меня оформить долю на твою мать?
Игорь отвёл взгляд.
— Не просить. Обсудить.
— Обсуждай.
Он молчал.
Зинаида Павловна не выдержала первой:
— Нам нужна уверенность. Я не хочу, чтобы мой сын завтра оказался на улице. Он тебе жизнь отдал.
Настя медленно повернулась к ней.
— Какую именно часть жизни он мне отдал?
— Не надо хамить.
— Я не хамлю. Я уточняю.
Игорь нахмурился.
— Настя, хватит. Мама права в одном: мне здесь тоже нужна гарантия.
— Гарантия чего?
— Что ты не выставишь меня при первой ссоре.
— А ты собираешься вести себя так, чтобы я захотела тебя выставить?
— Вот! — Зинаида Павловна подняла палец. — Слышишь? Уже угрожает.
Настя вдруг устала.
Не разозлилась даже. Просто устала так, будто внутри кто-то выключил свет.
— Игорь, квартира куплена мной до брака. На мои деньги. Ты это знаешь.
— Знаю, — резко сказал он. — Только хватит этим тыкать! Я тут живу три года! Я муж! Или я у тебя квартирант?
— Ты муж. Пока ведёшь себя как муж.
Он побагровел.
— А как я себя веду?
— Как человек, который обсуждает с матерью, как получить долю в моей квартире.
И вот тогда он сорвался.
Не красиво. Не драматично. А по-настоящему неприятно, громко, с тем мужским рыком, который часто появляется у тех, кто очень долго притворялся разумным.
— Моя мать получит долю, хочешь ты этого или нет! — рявкнул Игорь. — Я не позволю тебе держать нас за нищих родственников!
На кухне стало тихо.
Даже холодильник будто перестал гудеть из уважения к моменту.
Настя смотрела на мужа и впервые за долгое время не пыталась его оправдать.
Не думала: «Он устал».
Не думала: «Мать накрутила».
Не думала: «Сейчас успокоится».
Она вдруг увидела перед собой взрослого мужчину, который стоит в её кухне, рядом со своей матерью, и требует кусок её жизни так, будто это недоданный десерт.
— Хорошо, — сказала Настя.
Игорь моргнул.
— Что хорошо?
— Раз вы хотите говорить о долях, гарантиях и правах, поговорим.
Она вышла из кухни.
Зинаида Павловна торжествующе посмотрела на сына, будто они только что взяли крепость без штурма.
— Вот видишь, — прошептала она. — Надо было давно жёстче.
Через минуту Настя вернулась с синей папкой.
Обычной такой папкой на резинке. В таких хранят документы, квитанции, старые договоры и иллюзии, которые однажды приходится доставать на свет.
Настя положила папку на стол.
— Это договор купли-продажи. Это выписка из Росреестра. Это подтверждение перевода денег с моего счёта. Это документы по наследству от бабушки. Это дата покупки. Обратите внимание: за два месяца до регистрации брака.
Игорь смотрел на бумаги так, будто они были написаны на древнем языке предательства.
Зинаида Павловна первой потянулась к договору.
— Я в этом не понимаю.
— Ничего страшного, — сказала Настя. — Я завтра приглашу юриста. Он объяснит.
— Какого ещё юриста? — насторожился Игорь.
— Семейного. Раз у нас семейные вопросы.
— Ты что, угрожаешь?
— Нет. Я фиксирую реальность.
Свекровь фыркнула.
— Реальность у неё. Ты посмотри, Игорёк, как она подготовилась. Прямо ждала момента.
Настя посмотрела на неё спокойно.
— Я не ждала. Я просто всегда знала, что это моя квартира. В отличие от вас.
Игорь ударил ладонью по столу.
— Ты сейчас переходишь границы!
— Нет, Игорь. Я сейчас впервые их ставлю.
Он замолчал.
Эта фраза почему-то подействовала сильнее крика.
На следующий день юрист пришёл в семь вечера.
Настя не стала выбирать грозного мужчину в дорогом костюме. Пришла женщина лет сорока пяти, в простом сером платье, с короткой стрижкой и лицом человека, который за свою практику видел такие семейные спектакли, что театр уже можно было закрывать.
— Добрый вечер, — сказала она. — Я Марина Сергеевна. Настя попросила объяснить правовой статус квартиры.
— А мы ничего не подписываем, — сразу заявила Зинаида Павловна.
— Вас никто и не просит, — спокойно ответила юрист.
Игорь сидел мрачный. За сутки он успел перейти от ярости к обиде и теперь выглядел так, будто его любимая жена безжалостно лишает его законного права подарить матери чужую недвижимость.
Марина Сергеевна разложила документы.
— Квартира приобретена Анастасией до брака. Оплачена её средствами. Собственник один. Игорь не имеет доли в этой квартире. Его мать, разумеется, тоже.
— Но он тут живёт! — возмутилась Зинаида Павловна.
— Проживание не создаёт права собственности.
— Он коммуналку платил!
— Оплата коммунальных услуг также не создаёт права собственности.
— Он муж!
— Брак не делает добрачное имущество автоматически общим.
Зинаида Павловна открыла рот, закрыла, потом снова открыла.
— А если ремонт?
— Если были существенные вложения, которые значительно увеличили стоимость имущества, это отдельный вопрос. Но, насколько я вижу, ремонт оплачивала Анастасия.
— Да что вы всё Анастасия да Анастасия! — вспылила свекровь. — Семья для чего? Чтобы всё по бумажкам?
Марина Сергеевна посмотрела на неё внимательно.
— Обычно люди вспоминают про семью до того, как начинают требовать доли.
Настя чуть не улыбнулась. Но не стала.
Игорь вдруг сказал:
— То есть я тут вообще никто?
В его голосе было столько обиды, что Настя на секунду почувствовала привычное желание смягчить. Подойти, сказать: «Ну что ты, конечно не никто». Обнять. Объяснить по-человечески.
Но потом вспомнила его вчерашнее: «Моя мать получит долю, хочешь ты этого или нет».
И желание прошло.
— Ты мой муж, — сказала она. — Но ты не собственник. И твоя мать не собственник.
— Значит, ты можешь меня выгнать?
— Я могу попросить тебя уйти, если ты продолжишь требовать от меня невозможного.
— Мама была права, — прошептал Игорь. — Ты всё заранее продумала.
Настя тихо рассмеялась.
Не весело. Даже не зло. А так, как смеются люди, когда наконец понимают, насколько долго жили в чужой логике.
— Игорь, я купила квартиру до свадьбы не для того, чтобы тебя обмануть. Я купила её, потому что до тебя много лет мечтала о доме. О своём доме. Где никто не скажет мне: «Собирай вещи». Где не надо ждать, продлит ли хозяйка договор. Где не надо терпеть чужие правила за возможность спать под крышей.
Она посмотрела на Зинаиду Павловну.
— А теперь вы пришли в мой дом и решили, что я должна отдать вам кусок этой безопасности, просто потому что вашему сыну стало обидно.
Свекровь побледнела.
— Какая ты чёрствая.
— Нет. Просто я больше не удобная.
Марина Сергеевна собрала документы.
— С юридической стороны вопрос я объяснила. Если нужно, могу подготовить для Анастасии уведомление о прекращении проживания для граждан, не имеющих права собственности.
Игорь резко поднял голову.
— Это уже слишком.
Настя посмотрела на него.
— Слишком было вчера. Сегодня — последствия.
После ухода юриста в квартире стало невыносимо тихо.
Зинаида Павловна ушла в маленькую комнату собирать вещи, громко шурша пакетами, чтобы все понимали: женщину не просто обидели, её исторически изгнали.
Игорь стоял у окна.
— Ты правда готова разрушить семью из-за квартиры?
Настя закрыла папку и прижала её к груди.
— Нет, Игорь. Семью начал разрушать ты, когда решил, что моё можно делить без меня.
— Я хотел защитить мать.
— От чего? От моей квартиры?
— От старости. От одиночества.
— Старость не лечится чужой долей.
Он резко повернулся.
— Ты всегда так. Всё красиво говоришь, а по сути — холодная.
Настя кивнула.
— Возможно.
Раньше она бы спорила. Доказывала, что не холодная. Что она старалась. Что она принимала его мать, терпела замечания, уступала, молчала. Что готовила, когда не было сил. Что переводила Зинаиде Павловне деньги на лекарства, хотя та потом рассказывала соседкам, что «невестка жадновата, но сын выбрал — куда деваться».
Раньше Настя бы достала себя наизнанку, лишь бы её признали хорошей.
Теперь ей вдруг стало всё равно.
— Я не хочу, чтобы твоя мама жила у нас, — сказала она. — И не хочу больше слышать разговоры о долях. Если тебе нужна семья — мы можем обсуждать отношения. Если тебе нужна гарантия в недвижимости — тебе не ко мне.
Игорь долго молчал.
Потом спросил:
— А если я уйду с мамой?
У Насти на секунду сжалось сердце.
Всё-таки три года брака не исчезают от одной фразы. В них были поездки, смешные фотографии, простуды, общий плед, ночные разговоры, пицца на полу после ремонта, планы на ребёнка, которые потом куда-то отложились между кредитами, усталостью и маминым «вам рано».
Но рядом с этим стояла другая правда: человек, который любит, не требует отрезать от тебя кусок, чтобы ему стало спокойнее.
— Значит, ты уйдёшь с мамой, — ответила Настя.
Игорь будто ждал истерики. Слёз. Просьбы не уходить. Обещания подумать.
А получил дверь, которая пока ещё была открыта, но уже перестала быть его правом.
Зинаида Павловна вышла из комнаты с чемоданом.
— Игорёк, пойдём. Нечего унижаться.
Она остановилась у порога и бросила на Настю взгляд, полный материнского проклятия бытового уровня.
— Останешься одна в своих стенах. Посмотрим, как тебе будет хорошо.
Настя посмотрела на свою прихожую. На крючок, где висел её шарф. На зеркало, которое она сама выбирала. На маленький коврик у двери, купленный просто потому, что он был жёлтый и веселил её каждое утро.
— В своих стенах мне точно будет лучше, чем в чужих правилах, — сказала она.
Игорь взял куртку.
На секунду он задержался. Видимо, всё ещё надеялся, что Настя дрогнет.
— Ты потом пожалеешь, — сказал он.
Настя устало улыбнулась.
— Может быть. Но жалеть о своём решении легче, чем жить в чужом.
Дверь закрылась.
Не хлопнула. Просто щёлкнул замок.
И это было странно: после большого скандала Настя ожидала пустоты, рыданий, паники. Думала, что сейчас сядет на пол и начнёт задыхаться от одиночества.
Но вместо этого она услышала тишину.
Нормальную.
Свою.
Без фикуса на рабочем столе. Без мясорубки вместо кофемашины. Без голоса Зинаиды Павловны из кухни: «У вас ножи тупые, как современная молодёжь». Без Игоря, который вечно просил понять маму, но ни разу не попросил маму понять жену.
Настя прошла на кухню. Убрала документы обратно в папку. Потом достала рыбу из пакета, посмотрела на неё и вдруг рассмеялась.
— Вот и семейный ужин, — сказала она пустой квартире.
Через час ей написал Игорь.
«Мама плачет. Ты довольна?»
Настя долго смотрела на сообщение.
Пальцы сами хотели набрать: «Мне жаль». Потом: «Давай поговорим». Потом: «Я не хотела».
Но всё это было бы неправдой.
Она хотела. Не чтобы мать плакала. Не чтобы Игорь ушёл. А чтобы в её доме наконец закончился этот бесконечный спектакль, где она должна была быть благодарной за то, что её пока не лишили её же собственного.
Настя ответила коротко:
«Когда будешь готов говорить о нас, а не о маминой доле, напиши».
И поставила телефон экраном вниз.
Через три дня Игорь пришёл за вещами.
Один.
Постаревший, помятый, злой уже не так уверенно. Он прошёл в комнату, собрал рубашки, документы, зарядку от ноутбука и почему-то долго держал в руках кружку с надписью «Лучший муж». Её подарила Настя на первую годовщину свадьбы.
— Мама говорит, подадим в суд, — сказал он, не глядя на неё.
— Подавайте.
— Ты так спокойно говоришь.
— Потому что мне есть что показать в суде.
Он поставил кружку на полку.
— А если я извинюсь?
Настя замерла.
Вот она, та самая фраза, которую часть её ждала. Маленькая, слабая, уставшая часть, которая ещё помнила мандарины ночью и пиццу на полу.
— За что? — спросила она.
Игорь нахмурился.
— В смысле?
— За что ты извиняешься?
Он пожал плечами.
— Ну… за скандал. За то, что повысил голос.
Настя медленно кивнула.
— А за то, что считал нормальным оформить долю на мать?
— Я просто хотел справедливости.
— Тогда ты не извиняешься, Игорь. Ты сожалеешь, что не получилось.
Он хотел возразить, но не нашёл слов.
И в этом молчании всё стало окончательно понятно.
Любовь иногда заканчивается не тогда, когда человек кричит. А когда после крика он всё равно уверен, что был прав.
Игорь ушёл с двумя сумками.
На этот раз Настя не закрыла дверь сразу. Она стояла в проёме и смотрела, как он ждёт лифт. Он не обернулся.
Может, гордость не позволила.
Может, мать звонила.
Может, он всё ещё думал, что Настя одумается.
Лифт приехал. Двери открылись, забрали его, закрылись.
И всё.
Без музыки. Без эффектной точки. Без финального монолога на лестничной клетке.
Просто человек вышел из квартиры, которую слишком рано назвал своей.
Через месяц Настя сменила замки.
Не из мести. Не назло. Просто потому что иногда новая жизнь начинается не с новой любви, не с новой причёски и не с билета к морю.
Иногда она начинается с маленького щелчка ключа в двери.
Кофемашка вернулась на кухню. Фикус Зинаида Павловна, к счастью, забрала. Маленькая комната снова стала рабочей: стол у окна, лампа, книги, блокнот с планами.
Однажды вечером Настя сидела там с чашкой кофе и просматривала документы на развод. На душе было не легко. Нет, честно — было больно. Брак не вынимается из жизни аккуратно, как заноза. Он цепляет память, привычки, общие шутки, маршруты, даже продукты в магазине.
Она всё ещё иногда покупала сыр, который любил Игорь. А потом стояла у полки и вспоминала, что ему уже не надо.
Но вместе с болью было и другое чувство.
Простор.
Будто в квартире стало больше воздуха.
Телефон завибрировал.
Сообщение от Зинаиды Павловны.
«Ты разрушила семью. Бог тебе судья».
Настя прочитала. Потом удалила.
Не ответила.
Потому что впервые за долгое время поняла простую вещь: не на каждую чужую обиду нужно открывать дверь.
Особенно если эта обида снова пришла за долей.